По ту сторону лжи

Театр абсурда…

Шесть лет назад, когда родился Мишка, я решила, что жизнь уже выдала все несчастья, которые мне суждено было пережить: гибель моих родителей, разрыв с Егором, смерть бабушки. Потом судьба сжалилась надо мной, и подарила мне самый ценный подарок – сына. Я расслабилась, и вот теперь она мне за это мстит. Я снова на черной полосе.

И я разозлилась. Все кто меня знают, могут подтвердить, что я очень спокойный, терпеливый и миролюбивый человек… пока меня не разозлить по-настоящему! А в гневе я ох, как страшна! И вот я разозлилась! Я больше не позволю никому и ничему безнаказанно отнимать у меня дорогих мне людей.

Я выхожу бабТасю, я вытащу Славика, и найду эту мразь, которая всё это затеяла! Еще не знаю как, но найду. Ведь как говорил Наполеон: «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим». Хотя, всем известно, чем у него там всё закончилось…

В кабинет Ильи Петровича я ворвалась (предварительно постучав конечно, война-войной, а вежливость никто не отменял) злая, сильная и самоуверенная.

– Доброе утро, Илья Петрович, как у нас дела?

Доктор, немного оторопев от такого натиска, оторвался от монитора с изображением чьих-то черепов, и узнав меня, улыбнулся своей необыкновенной улыбкой.

– Ничего нового я вам пока сказать не могу, прошло слишком мало времени. Но я рад вас видеть, Анна. Вы хорошо выглядите, – он посмотрел на часы, – даже такой короткий отдых пошел вам на пользу.

– Это от злости, – нетерпеливо отмахнулась я от комплимента, – можно мне на неё взглянуть?

Доктор вдруг рассмеялся, как будто я очень остроумно пошутила.

И смех у него был удивительно приятный на слух: тихий и рассыпчатый.

– Вообще-то нельзя, но вы ведь не отстанете?

– Не отстану, – я улыбнулась весёлому доктору, уж он-то меньше всех виноват в моих несчастьях, да что там, совсем не виноват, а даже наоборот. – Илья Петрович, вы не волнуйтесь, я просто пять минуточек тихонько посижу рядом.

– Идёмте, что с вами делать. Мне Виктор Николаевич говорил, что вы необыкновенно упрямы.

Доктор провел меня по больничным лабиринтам и я с гулко бьющимся сердцем вошла в палату.

БабТася, вся в трубках и проводах, была непривычно бледна. Странно было видеть её, обычно такую шумную и деятельную, неподвижно лежащей. Я тихонько подвинула стул поближе к кровати, села и взяла ее за руку. Всегда чувствовала себя неловко когда в фильмах люди разговаривали с больными в коме, это казалось мне неестественным и нелепым.