Скоро сказка сказывается… Последняя стрела. Фантастика, повесть

И задумался-замечтался я, опустив глаза к земле: вот, пойду искать, вот, сыщу колчан, вот, повстречаю её, мою Лёнушку…

– Как зовут тебя? – Гусляр торкнулся головы моей, склонённой на кулаки сложенные: как лежал у костра, так и задумался, в землю глядючи.

Сел, встряхнул свои кудри, под ремешок заправил. Подивился вопросу: всяк здесь меня сызмальства, через матушку, знал. Но, коль спрошено, – отвечать надобно:

– Матерь Лучарушкой прозывала, – откликнулся, – а любушка, Лёнушка моя, – Яроликом звала…

– Так тому и быть, – кивнул гусляр.

 – Вот, два имени, два пути твои – какое выпадет, тем путём и пойдёшь. Быть Лучарушкой – воротишься к матушке, позабудешь про всё – и про любушку, и про смерть её, и про Вече Вещее…

А как выпадет Яролик, – будет путь твой никем не ведомый, до последней стрелы, в колчан положенной, будешь ты на Пути на сём. А уж дальше что – и подавно никем не знаемо.

И вложил он в два кошеля одинаковые – лучинушки скалочку в один и листок золото-яркий, как Ярила полдневного лик, – в другой.

И велел уйти ненадолго, а кошели пустил встречь друг другу по рукам у костра сидящих. Как сходились у него, – ещё и перекладывал туда-сюда, что уж и сами они не могли знать, в каком кошеле что лежит.

А я и вовсе отошёл осторонь, за край поляны, за густые ветви еловые. И не ведая, знал, что выберу золотой листок – Путь незнаемый. Потому как – чуялось – не зря сказано: в руках чужих стрелка сломится, а в моих, гляди, не ломалась. Знать, заране Путь сей уготован мне.

Воротился к костру, увидал у ног гусляра кошели, взял один, да открыл – как и чуял сердцем: выпал лист… Поднял котомку свою, принял из рук гусляра стрелу в чёрных пеленах и пошёл, поклонившись молча Вечу Вещему: голову склонив – каждому, поясным поклоном вежливым – всем разом, пошёл в сторону ту, где, по сказам, стояла когда-то избушка Охотника, у которой дуб растёт, с колчаном звёздноузорчатым на вершине в ветвях его.

Шёл по темени, только в выси, по верхам дерев высоких уж заперекликалась живность летучая, зорю утрешнюю узрев-почуяв, голоса испытывали, крыльями похлопывали, ко дневным трудам-полётам готовились.

* * *

Зуммер заливался с каждым днём всё громче, всё уверенней и настойчивей. Если бы не давняя привычка, не знание, что слышен этот мелодичный, чуть погромче комара назойливого, звук мне одному единому на всей планете, – ей богу, в панику можно было впасть вполне: соседи, гляди, поубивают – ни днём, ни ночью зудение «комарика» не умолкает.