Дамочка с гарантией

Мартин курил по три пачки сигарет в сутки, его рвало от усталости, и он сам обратился к медикам с просьбой вколоть ему адреналин, чтобы силы не покинули его. Было понятно, что теперь надо спасать уже его самого. Все также понимали, что по-хорошему Мартина не уговорить. Глаза у него были красные, руки дрожали, но он не останавливался. Медсестра из службы спасения, переговорив с врачом, принесла Мартину очередную порцию кофе, щедро сдобренную лошадиной дозой снотворного.

Он все рвался снова прочесывать остров, но она усадила его рядом с собой, ухватив за руку, якобы посмотреть карту, отметить пройденные районы.

Мартин обмяк, что-то пытался сказать, речь перешла в бред. Зрачки темных красивых глаз расширились, веки с густыми, загнутыми вверх ресницами закрылись. Медсестра невольно засмотрелась на Мартина, на его высокие скулы, красивую линию подбородка, крепкую шею с пульсирующей жилкой, которой касались слегка вьющиеся волосы потрясающего темно-коричневого цвета со слегка каштановым оттенком. Из раздумий ее вывела подошедшая врач:

– Ну что? Наш план сработал? Герой отключился?

– Эх, если бы меня так кто-то любил! – вздохнула медсестра. – Он же с ума сходит по той женщине, которая летела в самолете!

– Думаю, что вопрос не в том, кто кого любит, перед нами просто потрясающий мужчина. От него и правда глаз не отвести, – ответила врач медицины катастроф, беря Мартина за запястье. – Пульс зашкаливает. Эй, ребята! Давай его на носилки и в медицинский шатер на койку.

– Это же не пострадавший в авиакатастрофе! – ответил один из спасателей.

– Это мне решать! По моему мнению, он сейчас самый пострадавший. Несите. А ты, Поля, готовь капельницы. В обе руки поставим от обезвоживания – транквилизаторы, сердечные. Тут все надо капать. А то, не дай бог, еще помрет от острой сердечной недостаточности.

Яна сидела на берегу рядом с Иваном Демидовичем, прижавшись к нему всем телом. Ее кожа горела огнем – то ли от соленой воды, которая, казалось, пропитала тело насквозь, то ли причиной была эта странная черная пыль, которая тоже въелась в кожу, белые волосы стали уже серыми.

Глаза слезились от солнца, а, может, и сосуды полопались от перепада давления и удара о воду.

– Вот так вот, дочь, – вздохнул Иван и заплакал.

– Ты чего? – спросила Яна.

– Очень боялся за тебя, когда мы плыли. Виду только не подавал. За тебя боялся. Сам-то уже старый, думал, вдруг не доплыву? Тебе еще жить и жить.