Хранители Ладгарда

Дни и ночи провёл без сна, с особой тщательностью обрабатывал глыбу, выдерживал в глиняных сосудах, ковал проволоки и пластины, занимался сваркой, пробовал закаливать сталь разными способами: сначала медленным охлаждением, затем более быстрым. Думки покоя не давали, как же сделать так, дабы защита была более надёжной, ведь кольчужные кольца ковались из мягкого железняка, с лёгкостью рассекались саблей, протыкались копьями и разрубались мечом, слабо защищали от стрел. Твёрдая сталь ломалась бы при ударе и тогда погибели не миновать.

В итоге смастерил броню, которая значительно легче обычной, несравнимо прочнее и гибче. Моя находка – это что-то невероятное, волшебное, восхитительное и нечто пугающее! Идём! Идём скорее, кое-что покажу! – Мы поспешили выйти, прикрывая лицо ладонями. Очи привыкшее к тусклому свету, болели и слезились, но через мгновение прошло. – Андроша! Отойди во-о-он к тому дереву! – кузнец указал на старую, склонившуюся сосну, в белоснежном одеянии на расстоянии две косые сажень.  – Не страшись… что бы ни случилось.

– Я ничего не страшусь! – обиженно буркнул, покорно следуя указаниям.

Крупный детина в одной ручище держал меч, в другой копьё с острым наконечником, на поясе боевой топорик. Признаюсь, на кой миг овладел мной страх, аж ноги подкосились, но виду не показал, отец хоть и строгий, но в здравом уме, лихого не задумает, да и любопытство взяло верх. Андимир встал, напротив, и молча с холодной выдержкой, швырнул в меня топор.

 Я взвизгнул, словно намертво прикованный кандалами, не мог пошевелиться, ручонки выставил вперёд, как будто они бы спасли от погибели, зажмурился, но тут услыхал низкий голос отца.

– Андроша, открой глаза… Гляди!

Я открыл глаза, а потом ещё шире, брови поползли вверх, а челюсть вниз, сердечко бешено застучало, дыхание перехватило. На расстоянии с “локоть” от моей груди в воздухе завис топор. Я протянул было руку, потрогать, но он тотчас упал на снег.

– Бог ты мой!… Не может быть!… Но как? – вопросы, как назойливая мошкара, крутились на языке.

Я смотрел, то на топор, то на отца, не понимая, как такое возможно.

Отец выглядел очень серьёзным, сосредоточенным, ни единый мускул не дрогнул на его уставшем лице, когда следом швырнул в меня рогатиной с длиннющим древком. Мне казалось, что от волнения сердце выпрыгнет из груди, щёки горели румянцем, а на лбу выступила испарина. Это было что-то невероятное, неописуемое.