Строптивая мишень

Мух было достаточно, но избавиться от них таким способом возможным не представлялось.

– Ты когда в городе объявился-то? – захрустев огурцом, спросил Гришка.

– На днях.

– А где был, чего ж не сразу к нам?

– Дело у меня было, Григорий.

Лохматый Григорий уставился в чашку и сидел так минуты три, не меньше, как видно, обнаружив в ней что-то для себя чрезвычайно интересное.

– Ты часом не Серого ищешь? – неуверенно спросил он, косясь на Алексея.

Тот тоже хрустнул огурцом и усмехнулся:

– А хоть бы и так.

– Дело-то старое, Алексей, плюнь… Беды бы не было… Ты пока там отдыхал, много чего переменилось.

– Да? Интересно.

Гришка поежился, опасливо замолчал и разлил по второй.

– Сам-то очень беспокоился, как бы ты дров не наломал. Потому и видеть тебя хотел.

– Серый не жилец, пришибу паскуду!

– На черта он тебе сдался? Что было, быльем поросло…

Тут вдруг встряла Верка, хлопнула по столу полотенцем, глазищами сверкнула и рявкнула:

– Не слушай его, Алексей! Серый – сука, заждались его черти, чтоб ему сдохнуть… Я б его сама порешила, да руки коротки.

– Чего городишь-то, чего… – зашипел на нее Гришка, но она и его полотенцем стегнула:

– А этот собачий хвост оттого боится, что прав он: как ты сел, тут много чего переменилось. Крестный твой да Серый теперь закорешились, вместе дела крутят, вот и пошла суета: боятся, что ты, как вернешься, первым делом долги раздашь. Потому и поговорить желает, воспитывать начнет. Мол, кто старое помянет… Только ты не слушай, Серому ты как заноза, по одной земле вам не ходить.

Не ты его, так он тебя…

– Ты чему учишь, чему, дура несчастная, мать твою? – заорал Гришка, вскакивая. – В тюрьму парня толкаешь, а? Не чужой тебе человек… Какая ты после этого крестная? Любушка, сестрица моя, как умирала…

– Оставь мать в покое, – отрезал Алексей.

Гришка послушно замолчал и сел рядом.

– Верка, она хоть и дура, но права, конечно, – вздохнув, сказал он через пару минут. – И про Серого, и про крестного твоего.

Спелись. Соловей рассказывал, похвалялся Серый, что, мол, появится ваш Леха, так я его мигом определю, не в тюрьму, так в могилу. Некому, мол, за него заступиться. Это он врет, конечно, но и ты его не достанешь, без того чтоб хозяину дорогу не перейти. Так что подумай, Леша, хорошо подумай.

– Я два года думал.

– Ох, – громко и совершенно по-бабьи всхлипнул Гришка и головой покачал. – Чую, быть беде… Когда поедешь-то?

– Ты пока помалкивай, что я объявился.