Судьба-волшебница

Если бы Герман сказал, что не может больше встречаться со мной из-за брата, которого наша любовь сильно печалит, я бы его поняла, хотя принять его решение было бы очень трудно. Скорее невозможно. Герман был любовью всей моей жизни, пусть еще совсем короткой.

Но все было куда хуже, для меня-то уж точно. Тоном, не терпящим возражения, Герман сообщил, что уступает меня брату. Вот так и сказал, точно я доля в общей собственности и меня можно уступить, подарить или продать. Учитывая мой тогдашний возраст, повела я себя на редкость разумно.

Без истерик, внешне довольно спокойно. Спросила, обращаясь к Герману:

– Ты – взрослый человек, надеюсь, ты понимаешь, что говоришь?

На что он ответил:

– Прекрасно понимаю.

А я заподозрила белую горячку. Не мог разумный человек, а тем более мужчина, которого я люблю, говорить подобную чушь. Приписав потерю здравого смысла недавнему шоку, я предпочла покинуть квартиру и поговорить с Германом, когда он немного придет в себя.

Но на следующее утро явился ко мне не Герман с извинениями, а Дохлый с букетом и шампанским.

А когда я наотмашь ударила его этим букетом, пригрозив то же самое проделать с бутылкой, он разрыдался и заявил, что Герман ему обещал. Меня, надо полагать. В первый момент я даже растерялась. Наверное, сказалась привычка смотреть на Германа снизу вверх, как на существо более высокой формации. Потом я решила: Дохлый окончательно спятил, но вслед за этим пришлось признать, что спятил все-таки Герман. Я выставила Арни за дверь и позвонила возлюбленному.

– Ты что, не понимаешь? – разозлился он. – Арни мой брат.

– И что? – не очень толково поинтересовалась я, в голове стоял звон от растерянности с большой долей отчаяния, и сформулировать то, что рвалось наружу, в те минуты было затруднительно.

– Я должен думать о нем.

– Отлично. А я тебе кто?

От ответа он уклонился, вновь заговорив о брате, о своем долге перед ним. Я молча слушала с убежденностью, что мир вокруг рушится и жить в нем совершенно невозможно.

Однако сил и здравого смысла хватило на то, чтобы более-менее спокойно ответить:

– У тебя долг перед братом, только при чем здесь я? – Повесила трубку и повалилась на диван, заливаясь слезами.

Вдоволь наревевшись, я вновь воспылала надеждой: все как-нибудь утрясется, Герман успокоится, Дохлый придет в себя, я тоже успокоюсь. Ну, и так далее. Дохлый явился в тот же вечер в твердой убежденности, что если брат сказал, то я со всеми потрохами принадлежу ему.