Раз-раз, зато не Микаэль

– Как же она оказалась там?

– Её перенесли. Участковый. Чтобы вода не замыла тело.

Сныть на пару с повеселевшим коллегой после безрезультатных опросов разворачивали любопытствующих восвояси. Пропускали к месту тех, кого проявлять интерес вынуждала работа. Бригада подчинённых Лил и Лул осторожно укладывала труп на носилки. Трепетно накрыли. Аккуратно подняли и двинулись к тропинке, дрожа от неприятных мыслей. Будто ответственным грузчикам наконец-то доверили сервиз, а то всё мусор да хлам.

Бесполезные свидетели расступались. Предлагали помощь. Навязывали содействие. Хлюпали носами, хлопали глазами. Прям и не зеваки вовсе, а плакальщики. Если бы служебная машина отказалась преодолевать не только лес, но и весь город, процессию сей факт не разу бы не остановил. Так и волочились бы за санитарами до самого морга. Зной, расстояние, жажда? Плевать! Плевать и плакать.

– Ведь тебе её совсем не жалко? – Бык прищурился, закусил нижнюю губу.

В голову лезло что-то типа «ты же знаешь ответ, зачем спрашиваешь?», и хоть работаем мы не первый год, формальную дистанцию ещё не прошли до конца, потому я промолчал.

– Закончишь здесь, жду в отделе.

Он поравнялся с поджидающей четой Лосевых. Хлопнул Лила по рюкзаку, словно там была кнопка пуск. Компания двинулась по тропинке. Лул помахала мне рукой.

Когда они скрылись в лесу, я опустился на траву. Мог бы сесть и раньше, но помешали уважение и другие общественные приблуды, которые надо соблюдать.

Зачем-то. Зачем-то принято сочувствовать, переживать, окунаться в другие производные слова «жалость». Это же неразумно. Это мешает. Ещё в школе нас учили, что труп – понятие неодушевленное. Как шкаф. Песок. Игрушка. Даже, если она из самого хрупкого материала. Это всё равно не делает её живой. Как и безымянную девочку уже никто не избавит от ипостаси трупа. Разве её можно жалеть? Шкаф вызывает сочувствие? А песок? Кто-нибудь переживает из-за игрушки? Только в том случае, если дорогая вещь перестала быть целой. Потому что осколки теряют в стоимости. Следом падает значимость владельца. И ему жалко себя. Себя живого и теперь уже не такого важного. На ощущения игрушки ему плевать.

Вещи нужны для чувства полноценности. Много вещей – для соревнования среди других таких же полноценных, которые в забитых до отказа роскошью домах гниют от одиночества. Засыпают и просыпаются с пониманием своей ущербности.