Навсегда

Шурка была крашеная блондинка со стрижкой под мальчишку, грудь у нее была пышная, и кофта ее очень хорошо обтягивала. Глядя на Шуркину грудь, Федор вспомнил худенькие груди Веры, там, на юге, и ему стало совсем хорошо. Шурка ему подходит больше как баба. Ноги у нее с толстыми ляжками, и это тоже ему нравится. И он совершенно забыл, что три часа назад узнал, что Лариса вышла замуж, что у Веры есть муж, вся его жизнь была здесь, за этим столиком с Шуркой, ему подходящей, еще ему неизвестной, женщиной легкого поведения.

Шура вела себя прилично, стараясь не озираться по сторонам, и Федор был ею доволен. Он слегка погладил ее по щеке, и ему захотелось ее всю и столько, сколько можно. Она поняла его сразу, чутье у нее было хорошее, и она откликнулась на его ласки, приблизив к нему свое довольное лицо. Они соприкоснулись щеками, и его рука потянулась к ее груди. Он пригласил ее потанцевать.

Оркестр играл что-то медленное, и это было кстати, чтобы Федор смог обнять Шурку так, как ему этого хотелось, всю сразу сверху донизу.

Прижав ее к себе, он испытывал чувство блаженства в предвкушении их дальнейших отношений. В этот вечер он влюбился в Шурку от отчаяния, от одиночества и просто потому, что эта женщина его понимала и ощущала телом. Ее влечение к нему было с элементом испуга и страха, как перед чем-то очень ей желанным и недоступным. Она покорялась малейшему его движению, и ее податливость была Федору так сейчас необходима. Он хотел в ней спрятаться от всех своих проблем, и ему казалось, Шурка его поймет.

Он стал судорожно ей что-то о себе рассказывать, как хотел жениться на Наташе, как она ему изменила, как это было для него больно, но он никому об этом не говорил, как отказал Вере в этот отпуск, как Лариса вышла замуж, – и вся эта неразбериха его отношений с женщинами обрушилась на голову Шуре, которая с радостью и удовольствием принимала этого сильного мужчину со всеми его слабостями и неудачами. Федор чувствовал, что ему все это надо Шурке рассказать, почему ей – он не знал, но чувствовал, что она сердцем его поймет.

И она поняла в той мере, в какой ее огрубевшая от жизни душа могла это сделать в этот момент. У Шурки не было слов, и от невозможности высказать всю свою жизнь Федору она расплакалась. Это были слезы сочувствия и отчаяния одновременно, она жалела себя, потом Федора, она со слезами выплакивала все свои обиды и была счастлива, что может быть самой собой.