Огненный поток

 – Вместе с вашим братом господин ожидает в гостиной первого этажа.

– Каун хай? Кто он такой? – спросила Ширин.

Слуга только знал, что гость – топивала-саиб, белый господин в шляпе.

Прикрыв лицо верхним краем белого сари, Ширин вошла в гостиную, где увидела брата и высокого мужчину, чье чисто выбритое лицо напоминало иссеченный ветрами утес: глубокие морщины, выпуклые височные кости, похожие на куски горной породы. В оттенке его кожи было нечто от розоватой усталости заходящего солнца. Черный костюм, траурная нарукавная повязка.

Вид вполне европейский, но что-то в облике гостя не вязалось с западным миром, да и поздоровался он традиционным саламом – руки сложены перед грудью, глубокий поклон.

– Ширин, познакомься с господином Задигом Карабедьяном, – сказал брат. – Его имя тебе, конечно, известно, он был близким другом твоего мужа и сейчас пришел отдать дань уважения его памяти.

Не поднимая накидки, Ширин склонила голову. Бахрам рассказывал ей о Задиг-бее.

Помнится, подружились они на пути в Англию, и было это лет тридцать назад. Муж говорил, его христианский друг-армянин родом из Египта и благодаря своему ремеслу часовщика много разъезжает по свету.

– Простите, биби-джи, что не сразу явился к вам, меня задержали печальные дела. – Гость свободно изъяснялся на хиндустани. – Я тоже понес утрату.

– Неужели?

Задиг-бей показал на траурную нарукавную повязку:

– Не так давно моя пожилая супруга скончалась от изнурительной лихорадки.

– Мои соболезнования, Задиг-бей. Где это произошло?

– В Коломбо. Судьба мне благоволила, и я был рядом с женой в ее последние дни. Господь не дал вам даже этого.

Глаза Ширин увлажнились.

– Да, Он обошел меня этой милостью…

– Не могу выразить, как я опечален кончиной вашего мужа. Бахрам-бхай был моим самым близким другом.

Взгляд Ширин метнулся на бесстрастное лицо брата. Последнее время имя Бахрама словно было под запретом – казалось, в доме Мистри никто его не произносит, дабы лишний раз не напоминать себе о крахе, покрывшем бесчестьем семью банкрота и его родичей.

Сама Ширин говорила о нем только с дочками, но и те держались так, словно речь шла о чужаке, и сокрушительное разорение, предшествовавшее смерти Бахрама, в корне его изменило, превратив в незнакомца, чьи затеи всегда были обречены на провал, а успехи служили знаком грядущего несчастья, которое он обрушит на самых дорогих людей.