Хореограф

Взгляд его застревал в знакомом пейзаже, где жил своей островной жизнью Храм Вознесения Господня у Никитских Ворот, как створный знак в устье Бульварного кольца, где изо дня в день старушка-прихожанка отвоевывала у сорняков грядку за оградой храма Феодора Студита, а мимо проносился нескончаемый поток автомобилей тех, кому не до храмов, не до старушек, не до грядок и не до драм именитого хореографа. И была в картинке некая послойность непересекающихся плоскостей. Сегодня он неминуемо напьется – под любимую музыку, один на один со своим правильным баром, в своем космическом кресле, весь сосредоточенный на себе, всецело принадлежащий самому себе.

Быть может, это принесет ему облегчение.

Он провожал меня мокрым после дождя бульваром. Шел молча, наблюдая за цветной бумажкой, которую ветер, будто дразня, волочил перед нами по асфальту – какой-то рекламный постер (точнее, половина разорванного постера), слетевший, должно быть, с неположенного места, куда его наклеили самочинно, смытый коротким яростным летним ливнем или сорванный ответственной рукой и брошенный в наказание за самоуправство под ноги прохожим – чтоб затоптали.

Впрочем, мне не было никакого дела до печальной судьбы чьей-то афишки, но Залевский вдруг поднял ее, неловко отряхнул и сказал:

– Возьми. Это он.

В моих руках оказалась правая сторона разорванного лица. Кому и чем мог досадить музыкант, с которым так немилосердно обошлись? В этом нервном разрыве мне почудилась чья-то торопливая преднамеренность, как будто левая сторона лица была совсем другой, и тогда некая (быть может, метафизическая) асимметрия могла разоблачить человека, сделав тайное явным.

Например, фрагмент капюшона популярной молодежной куртки мог оказаться островерхим шлемом храмовника – тайного потомка тамплиеров, унаследовавшего не злато, а десятивековую идею и повинность – необходимость борьбы за свой храм, и тогда под шлемом вспыхнет яростным блеском дамасская сталь пронзительного взгляда. Или капюшон обернется облачением монаха, и живая мерцающая голубизна беспредельно ласковых глаз вдруг превратится в сизые тени под потухшими глазами. Или капюшон окажется красным клобуком палача. Или вовсе приключится какая-нибудь чертовщина.

Можно сказать, что наша история в тот момент обрела полудокументальный визуальный ряд и половину имени, о котором мы все-таки умолчим. К тому же хореограф велел мне оставить героя совсем без имени.

– Есть такая теологическая трактовка, – сказал он, – дать имя означает спасти.