Хореограф

Оказалось, что ему нужны, просто крайне необходимы слова и ощущения именно этого человека.

– Жуткий дискомфорт, – помолчав, признался мальчишка. – Нервничал очень. Но оторваться не мог. Ты прости, что я не подошел после спектакля. Мне надо было дух перевести. Я чего-то так разволновался – говорить не мог. Я еще пойду.

– Буду рад, – облегченно выдохнул хореограф.

Это, конечно же, ничего не объясняло в поступке его новых друзей, а было, скорее всего, наспех придуманной отговоркой, но все же до некоторой степени спасало чувство собственного достоинства хореографа.

И он был благодарен мальчишке за проявленный гуманизм.

– А скажи, как ты подбираешь музыку для спектаклей? – спросил юный собеседник.

Марин вдруг насторожился – отчего-то не поверил в искренность его интереса, заподозрил парня в неуклюжей попытке быть любезным, в показном внимании к собеседнику, в холуйском желании ему потрафить. Был огорчен и почти разочарован.

– Вопрос первокурсника журфака, который притащился на интервью без подготовки и с легкого бодунца, – нахмурился он.

 – Но я отвечу. Я слушаю много разной музыки, как ты догадываешься, наверное. В музыку мне надо сначала влюбиться. И вдохновляет та, которая открывает мне внутренний мир человека, ее создавшего. Я очень чуток к личному, – сказал Марин и рассердился на себя за вынужденную высокопарность. Но что ж поделаешь, если это были именно те слова, которые отвечали его представлениям о предмете.

Взгляд мальчишки неожиданно потеплел, будто слова хореографа растопили остатки недоверия.

Он все заметил и все понял. Обрадовался, что они совпали в чем-то важном. Возможно, в самом важном для него. И для взаимопонимания не потребуется заключать никаких конвенций.

– Внутренний мир – это прекрасно. А у меня сплошная внутренняя война, – улыбнулся он.

Идентификация «свой – чужой», похоже, завершилась для Марина успешно – мальчишка признал его своим. Убедился, что они – одной крови. Обрадовался, что обязательно будет не только оценен, но и понят.

К тому же он сам обмолвился о своей «внутренней войне». И Марин решил, что настал подходящий момент для открытого разговора.

– Расскажи о себе. Я же ничего не знаю.

Залевский догадывался, что, погружая парня в воспоминания, причиняет ему боль. Но он хотел измерить глубину этой раны, чтобы понять, сколь сильны его переживания, сколь полно он сможет вложиться в уготованную ему роль: будет ли это ярко, пронзительно и исчерпывающе.