Флердоранж – аромат траура

Удивительное дело – с пластмассовой электронной коробкой, которая звонила и пищала, не случилось ничего. А вот с этим большим, сильным, некогда очень здоровым и крепким мужским телом произошла полная катастрофа. А ведь, если прикинуть пропорции и рассчитать, высота падения была примерно одинаковой.

Самолет сделал короткий разбег по расчищенной от снега взлетной полосе, оторвался, загудел мотором, ввинчиваясь пропеллером в тугой морозный воздух, и… упал всего-то в трехстах метрах от взлетной полосы. И было белое поле – белое, как свежестираная простыня.

И снег – обжигающий кожу ледяным ожогом. И боль во всем теле. Все это уже было однажды. Давно. И потом повторилось.

Хвощев снова попытался пошевелиться. В палату вошла незнакомая нянечка. В этом столичном госпитале Хвощев находился уже почти пять месяцев. И все эти пять месяцев за ним ходили разные сиделки. Они получали почасовую плату за уход и передавали Хвощева, точно курицу, несущую золотые яйца, из рук в руки. Так здесь было заведено. Они все хотели заработать, но дело свое знали и всегда были предупредительны и услужливы.

– Вам помочь перевернуться на бок? – спросила нянечка. – Давайте потихоньку, вот так хорошо… Может, окно закрыть? Вам не дует?

– Нет. Оставьте. Скоро я буду сам вставать и сам закрывать, – произнес Хвощев.

– Конечно, вы скоро поправитесь, – сказала сиделка и отвела взгляд.

И оттого, что она солгала – из жалости и по профессиональной привычке, – Хвощеву захотелось сказать ей что-то особенно неприятное.

– А у меня сына убили, – произнес он четко и раздельно, смотря прямо в бледное бесцветное лицо сиделки. – Зарезали два дня назад.

Сиделка растерянно заморгала. Было видно: она не знает, что ответить, как реагировать, и судорожно соображает, как быть. И от этого ее глупого бабьего замешательства на душе Хвощева стало легче.

– Боже, как же это? Извините, я не знала… Горе-то какое… И что же – молодой? Да? Беда-то какая, ой… – Сиделка лепетала все это быстро и бессвязно.

Хвощев отвернулся от нее и уперся взглядом снова в окно. Белые шторы парусили от ветра.

Белого вообще вокруг было слишком много – в этой просторной отдельной палате, арендованной в престижном столичном госпитале на коммерческой основе. Хвощев почувствовал, что остро ненавидит все это белое. Ненавидит по одной только причине – потому что…

Зазвонил мобильный телефон, и сумбур мыслей прервался. Сиделка подала Хвощеву телефон.

– Это я, здравствуй, братишка.