В дебрях урмана

Я тут справки кое-какие навёл и многое от людей слышал, так что злачные места мне ведомы, зря землю ковырять не будем. – Хрусталёв взглянул на собеседников и продолжал: – Тут до вашего приезда с одним бродягой заваруха вышла уж шибко корявая, чуть было жизни не лишился из-за золота.

– Чего так и к чему вдруг говоришь об этом, Захар? – насторожился Гребнев.

– Не напрягайся, так к теме вспомнил. – Хрусталёв достал папиросу, прикурил и присел к столу. – Некий Сухарь здесь проживал, кличка у него такая.

Тихо жил, не совал нос, куда не попадя, а тут менты взяли его, так он оказался тот ещё орешек. Золота кучу нагрёб, а распорядиться не сумел – ума не хватило – где-то оступился, иль взболтнул кому по пьяни, язык-то он до Киева, говорят, доведёт. Вот к тому и говорю: с мозгами дружить в этаком деле надобно.

– Что с ним стряслось-то? – полюбопытствовал Груздев.

– Грабежом в последние годы и втихую занимался, как оказалось, вроде и неприметный сукин сын, а творил такое, что у местной братвы шары на лоб вылупились.

Короче, изъяли у него оружие и двадцать кило золота. Следствие, суд – и закрыли этого гопника.

– Двадцать килограммов, ничего себе! – удивились в один голос Борис с Тихоном.

– Да, два десятка.

– Так это статья расстрельная, иль пожизненно дали?

– И то и другое.

– Как так?

– Вышку припаяли, а он в столицу в самые верха маляву написал о помиловании, дескать, если жизни не лишите, то пуд золота сдаст государству.

– Ничего себе Соловей-разбойник, это ж сколь старателей положить надобно было для богатства сумасшедшего, – закивал головой Тихон.

– Рассмотрели, видать, в Москве евоную просьбу, сочли: пулю в лоб человеку пустить просто, а выгоднее будет добавку с него получить. Верхушка своим судом дело переиначило, и вынесли закрыть пожизненно.

– Ну, а как с пудом, отдал или нет?

– Вроде как отдал, иначе б дырку в голове проковыряли.

Шестнадцать килограммов, по весу, как в аптеке. Но я так разумею: коль при таком базаре у этого Сухаря в загашнике куда более металла припрятано. Не прошло месяца – и ему вольную дали.

– Ого! Откупился, ну и жук, – то ли восхищаясь, то ли удивляясь, заметил Гребнев.

– Кто знает, что это ему станет, ещё не вечер – может и жизни лишиться, если опять впросак попадёт.