Врата ночи

«Да что случилось? Ты что, белены объелся? Что стряслось? Да где ты это видел? Здесь, сейчас?! Не может быть!» И вся эта неразбериха продолжалась – сколько? В подобные моменты времени не замечаешь. Мещерский объяснял, кричал до хрипоты, потащил всех – приятелей, охрану, сотрудников института в зал. Прошло, наверное, не более пяти минут, но…

В зале было пусто и тихо. И видео по-прежнему работало. Мещерский даже сейчас помнил, что было на экране: река, заросли тростника, финиковая роща, песок и закат.

Солнце золотило кроны пальм…

Он схватил пульт, прокрутил запись вперед, назад. Все это были виды и пейзажи. И ни следа того ужаса.

Кравченко, подстегиваемый его криками, начал быстро ставить одну за другой кассеты, и везде были лишь какие-то видовые съемки. Восток. Мещерский закрыл глаза рукой, да, он повел себя как последний идиот. Вместо того чтобы внятно объяснить им всем, что было на этой так странно появившейся и в мгновение ока исчезнувшей кассете – а ведь ЭТО БЫЛО , не сошел же он с ума! – вместо того, чтобы попытаться убедить всех собравшихся в музейном зале, он потерял остатки самоконтроля.

Начал кричать, доказывать, орать, жестикулировать. Просто…

Катя, а она-то знала его как никто другой, верно догадалась: он смертельно испугался. Он, Серега Мещерский, жалкий истеричный трус. Размазня.

Мещерский саданул кулаком по столу – пейджер подпрыгнул, пластиковая вазочка с фломастерами и скрепками опрокинулась – черт! Он вел себя как сопляк.

И Катя поняла это. Жалела его. И зачем только Вадька приволок его к ней такого… Зачем?!

Вадька ему ведь тоже не поверил. Правда, он ни там, в зале, ни потом, в ресторане на Воробьевке, где все уже не столько отмечали курсовую встречу, сколько пытались загладить скандал, не спорил с ним. Не возражал, отмалчивался. Молчал и всю обратную дорогу в такси до дома, но… Что же, неужели даже Вадька, друг его, почти брат, решил, что все это идиотская шутка, розыгрыш, попахивающий психушкой, пьяная истерика, нелепый обман? Но ведь перед тем, как это произошло, они со Скуратовым и выпили-то всего рюмку-другую дагестанского коньяка.

Это уже потом он, Мещерский, с горя пил, пил, пил…

«Ребята с курса наверняка решили, что я конченый, – подумал он горько. – Шизик, алкаш, буйнопомешанный. Они не видели кассету. Ее не было там, когда мы туда вернулись.