Гонки на дирижаблях

За ним потянулся ещё один мужик, крикнув:

– Да он из своего люка нас всех покоцает, а Кузьма добьёт, Мохов тебе лекаря, Жужа, не вызовет, в холодную запрёт, а потом по-тихому придавит в леднике…

Другой, что пониже ростом, крикнул:

– Не стреляй, мы уходим! – голос визгливый и неприятный. – Нам нет дела до того, что вы не поделили с Моховым! Клянусь, я не скажу ему, что ты здесь с девчонкой.

– С какой ещё девчонкой? – щелкнул затвором Игнатьев и поднял винтовку.

 – Ты что-то путаешь, парень. Бросайте оружие и уходите!

И выстрелил.

– А! – взвизгнул голос. – Не стреляйте! Да, я ошибся! Нет здесь никакой девчонки!

Игнатьев молчал, лишь щёлкнул затвором. Видно было, как стрелявшие один за другим отползают, кто на карачках, кто задом пятился.

– Не стреляйте! Вы не пожалеете, господин Игнатьев! Не стреляйте!

Голос становился всё тише.

Игнатьев выбрался наверх. Через некоторое время его лицо опять показалось в проёме люка.

– Не бойся, они ушли! – сказал он. – Но лучше оставайся пока там.

Саша стояла некоторое время неподвижно. Глаза привыкли к темноте, еле разгоняемой светом из люка. В одной стороне угадывался широкий топчан, дальше – шкафы и стеллажи.

Кажется, прошла целая вечность, и Саша уже двинулась по проходу к лестнице, когда в просвете люка опять появилось хмурое лицо Игнатьева. Он молча спустился и вытянул со стеллажа справа кирку и лопату, подобрал брошенные им сапоги.

Старые, стоптанные. Сбросил носки, больше походившие на комья грязи, и, торопливо натягивая сапоги, хмуро глянул на девушку. Та в ожидании смотрела на него.

– Побудь здесь, – сказал он. – Здесь теплее. Можешь зажечь свечи.

– Я не хочу быть одна.

– Ничего не поделаешь, – тихо сказал Игнатьев, – мне надо вызвать полицию, погиб мой друг.

Вытащил пару одеял с топчана, потянул кусок брезента откуда-то из угла.

Саша молча забрала у него одеяла. Они поднялись наверх.

Игнатьев оружие собрал в кучу – пять винтовок, три обреза, четыре кастета, пять ножей. Всё это лучше закопать, чем полиции объяснять, откуда оно здесь.

Возле трупа, обгоревшего и страшного, Игнатьев стоял долго, опёршись о лопату. Помотал головой, потёр лицо ладонями.

– Это Илья. Сгорел. Наверное, как всегда, уснул в гондоле. Он всегда… там спал.