Гонки на дирижаблях

– А! Чёрт! – чертыхнулся Шутов, спичка догорела и обожгла пальцы. – С тобой, так с тобой! Надо выпить, – коротко хохотнул. – Вот Хельга обрадуется.

Загремев посудой в темноте, Глеб принялся шарить по столу.

Игнатьев зажёг свечку в кружке. Кивнув на тесак, спросил:

– Он приставал к тебе?

Саша исподлобья посмотрела на него и промолчала.

– Значит, приставал. Глеб!

– Ну? – булькающий звук возвестил, что выпивка найдена. Громкие глотки последовали за ним.

Игнатьев прошёл за стеллаж. Опять бульканье.

– Илья погиб. Сгорел вместе с дирижаблем.

Тишина.

– Чёрт… Я ведь… Ну, Илюха… Наверное, опять уснул в гондоле.

Игнатьев кивнул.

– Надо похоронить!

– Его увезла полиция.

– У тебя кровь.

– Мохов. Я в ночлежке хотел заночевать. Если бы не эта девчонка, думаю, закопали бы живьём.

– То-то лицо мне её сейчас показалось знакомым!

– Я так и понял. Убью.

– Угу…

Саша сидела, не шелохнувшись, на чурбаке.

Послышался топот беззвучный, один напирающий, другой быстро отступающий, словно за грудки взяли и к стенке припёрли. В стеллаж с той стороны тяжело буцкнулись. Стеллаж содрогнулся, качнулся, но устоял.

Она тихо встала и поднялась по лестнице к люку. Засов лязгнул.

– Куда ты пойдёшь?! – требовательно спросил Игнатьев за спиной.

Он и с невинным взором, словно ангелок, Глеб, выйдя из-за стеллажа, смотрели на неё.

Шутов уже жевал что-то, Игнатьев, бледный и болезненный в неровном свете огарка у него в руках, в кружке, повторил:

– Куда ты?

Она перевела взгляд с одного на другого и молчала. Потом пожала плечами:

– Зачем я вам здесь?

Глеб шумно выдохнул, взъерошив волосы пятернёй:

– Начинается. Нет, ребята, я пас. А ты вообще подумала бы, куда пойдёшь. Мамаша у тебя проститутка, ты ночь дома не ночевала. Да тебе теперь проходу не даст Мохов! И это… – он вдруг изменил своей решительности, – я мог погорячиться ночью.

Не держи зла, если что.

Она молчала. Шутов отошёл за стеллаж и загремел там кастрюлькой, в которой Саша ночью варила картошку с мясом.

– Значит, так и запишем, остаёшься, – проговорил Игнатьев, расценив по-своему её молчание, – оставим решение этого вопроса до лучших времён. У нас теперь будет много работы, друзья.