Хозяйка чужого дома

Федор Максимович, все еще усмехаясь, прочитал подписи под картинами и оглянулся. За столиком в стороне сидела миниатюрная бледная девушка со светло-пепельными волосами, собранными на затылке в пучок, в бледно-лиловом шелковом платьице – воплощение декаданса и меланхолии.

– Вы автор? – подошел к ней Федор Максимович. – Вы – Качалина?

– Ага, – равнодушно ответила девушка.

Глаза у нее были такого небесно-голубого оттенка, что Федор Максимович невольно залюбовался. Повисла пауза. Художница смотрела на посетителя выставки спокойно и доброжелательно, и Федору Максимовичу даже стало немного неловко под прицелом этого голубого огня.

– А работы ваши продаются? – неожиданно для самого себя спросил он.

– Пожалуйста, – великодушно предложила она. – Вот только те, что помечены красными кружочками, уже проданы, а все остальное…

– Терещенко. Федор Максимович, – представился он.

– Елена, – чуть наклонила в ответ голову девушка.

– Вот что, Аленушка, я сейчас еще разок взгляну…

– Нет, нет, – вновь подняла она на него глаза.

 – Не Аленушка. Елена.

– Не понял… – осекся он, но тут же сообразил: – Впрочем, понял. Только Елена, да?

Художница его смущала, раздражала и привлекала одновременно. Но чем, он пока не мог бы объяснить. Елена! Выскочка и зазнайка, как и все художники, не может без выверта…

Он протянул ей свою визитку – она едва пробежала взглядом по золотым тисненым буквам и, не меняя выражения лица, вручила ему свою. Так состоялось их знакомство, неожиданное в первую очередь для Федора Максимовича, – ибо картины Качалиной были совсем не в его вкусе, а сама художница раздражала.

Он еще некоторое время смотрел ее работы, все ожидая, что наступит наконец долгожданный и неизбежный момент разочарования, когда он вздохнет с облегчением и уйдет отсюда, но момент этот почему-то не наступал.

Перед его глазами мелькали странные мелочи, на которые никто никогда не обращает внимания, в которых ничего на первый взгляд и нет – лишь изображенный с фотографической точностью мусор, старые дома с пустыми окнами, ветхие деревянные лестницы, ведущие в черные подвалы, и еще какая-то ерунда.

Федор Максимович тем более стремился поскорее уйти из зала галереи потому, что многие из картин художницы Качалиной напоминали ему его убогое детство. От изображенных ею заброшенных улиц пахло хозяйственным мылом и затхлым подвальным духом, едва разбавленным тонким ароматом ромашки, растущей в трещинах на асфальте.