Там, за Вороножскими лесами

Каменные истуканы с детства были знакомы каждому курянину, ими было усеяно все степное и лесостепное пространство. Для половцев бабы служили предметом поклонения, для христиан – дорожными ориентирами. Православные не трогали чужих кумиров, брезгливо объезжая их стороной. Демьян знал всех курских баб, и часто, сбившись с пути, с их помощью находил нужное направление. Половецкие идолы всегда смотрели на восток, обращая плоские, обветренные лица к нарождающемуся солнышку.

Вплотную подойдя к каменному изваянию, Олексич в уже довольно густой темноте с трудом смог определить, где у бабы лицо.

– Вон он восход, – показал Демьян. – Эх, чуть промахнулись, завтра придется слегка на полуночь[23 - Полуночь – север.] завернуть.

Когда они добрались до своих, метель стала стихать. Вьюн взахлеб стал рассказывать, как они чуть не завалили идолище:

– Вот бы кинулись его под ноги подбивать, так без боков бы остались!

– Эх, ты, дозорный, живого от каменного не можешь отличить, – под общий хохот пожурил воя Первуша.

– Так не видно ж ничего, – развел руками Осип.

– Это ему духи поганых взгляд отвели, – заметил Проня. – Надо было молитву Николаю Угоднику прочесть, он в дороге бережет, так пелена бы сразу спала. А еще разрыв-трава помогает, ее упыри боятся, кинул перед собой, да вперед иди, а еще чертополох, это первое дело…

– Опять ты за свое, – сердито одернул его десятник, – Святого с ворожбой в кучу мешаешь. Вот я тебе, – и он показал Проньке кулак.

– А что я, я ж так…

Проню любили слушать вечерами у костерка, его байки всегда были самые страшные, но сегодня все так устали, что было не до побасенок.

Дойдя до примеченного леска, путники быстро организовали ночлег, пожевали скудные запасы, и повалились спать. И только Демьян опять долго ворочался, подкладывая под голову то одну, то другую руку, даже усталость не могла усыпить его растревоженную душу.

Утро встретило отряд ярким солнышком и искрящимися от мороза сугробами, будто и не было вчера вьюги. Все дышало умиротворяющим спокойствием, тишина резала ухо.

Запасов овса в притороченных к седлам торбах оставалось совсем немного. Вои осторожно по горсточке с рук стали кормить оголодавших лошадок. Демьян раскрыл ладони для более слабой Зарянки, поглаживая кобылу по спутанной гриве:

– Терпи, родная, терпи, – приговаривал он.

Лошадь фыркала и жадно ела угощение. У самого боярина в животе урчало от голода. В кожаной суме лежали с десяток сухарей и немного солонины.