Байкал

В следующее мгновение мой брат положил большие ладони на грудь отца, растопырив пальцы, мне даже показалось, кончики пальцев засветились… А потом, приподнявшись над ним то ли выдохнул, то ли исторг какой-то странный свет на какое-то мгновение и…

Отец, лежавший только что безучастный и какой-то подтаявший, с усилием вдохнул, приподнимаясь на ложе, как будто Эрик подтянул его на невидимых нитях и заодно влил в него силу и даже объём в его тело…

– Что?.. Что это?.. – сипло проговорил отец.

 – Ты… Эрик, почему ты… так… глядишь?..

Эрик же просто выпрямился, поднимаясь от ложа и не сказав ничего, только взглянул на мать, плачущую в изножье. Она подняла голову, услышав голос мужа, и кинулась к нему. Эрик меж тем направился к дверям, я вышел за ним. За нами, как плащ, последовал шум, поднятый переполохом от того, что только что умиравший царь внезапно пошёл на поправку.

Я нагнал брата только в широких и полутёмных сейчас сенях дворца, где он забирал плащ с рук дворцового служки.

– Эрик! – я выскочил за ним на крыльцо.

Он обернулся и поморщился, увидев меня:

– Чего разлетелся-то? – недовольно спросил он, снова отвернувшись, и накинув плащ на плечи, взялся за драгоценную застёжку.

– Ты… Ты можешь врачевать?! – задыхаясь от восхищения, проговорил я.

– Ну могу. И что? – поморщился Эрик.

– Почему ты… почему никогда не…

– Что? Не говорил тебе? На черта мне это?

– Это же дар, Эрик! Необыкновенный и редкий, ты мог бы…

– Что я мог бы, Ар? – он сверкнул глазами гневно, оборачиваясь ко мне.

 – Будь я простой смерд, я, конечно, мог бы озолотиться с помощью этого дара, а на кой ляд мне, царевичу, врачевание? – подняв брови, он пронизал меня взглядом. – Что мне, болезных спасать? Вдыхать вонь их гнили и немощи? Видеть прижизненное разложение их смертных тел? На что мне сдалось это, скажи мне ты, кто всегда был умнее и прозорливее меня? Я потому и скрываю, чтобы никто не принудил меня так или иначе заниматься лечением этих ничтожных людишек, должных прожить положенное им время и уйти разлагаться в прах…

– Эрик, страшный грех – хоронить свой дар.

Особенно такой! – воскликнул я.

Он засмеялся:

– И что? Ты меня накажешь? Не забудь: ты мне в зубы, всё равно, что себе, так что… – но смех его был не весел.

После той нашей драки мы старались не только не ссориться, но вообще пореже встречаться, тем более говорить.