Байкал. Книга 4

Мы оба пахли дождём теперь, только она пахла как розовый шиповник, а я как полынь и нагретый солнцем камень…

Немного подмокшие, мы заперли двери, потому что поднялся ветер, ставни успели закрыть, но они погромыхивали, стуча о рамы, и впуская шум дождя и гром.

– Вон как… – проговорил я, ощупывая мокрую рубашку.

– Промок, Арюшка?

– Ерунда, главное, книжки спасли.

– Нет-нет, снимай рубашку, просохни, не то простыть недолго.

Вот тут мёд у меня…

Она сама, оставалась всё в том же мокроватом платье и с намокшими волосами, сейчас они виться возьмутся, всегда эдак, как сырыми оказывались, а потом опять спокойные волны, как высохнут… Она налила мне мёда. Я снял рубашку, действительно, простыть не улыбалось, гундосый и чихающий Бог Анпу, это как-то смехотворно.

Аяя налила мне в чарку мёда и подала, с удовольствием разглядывая меня:

– Какой ты, Арюша… гладкий, баский да сбойливый.

Постарался Творец над тобою без лени, – улыбнулась она, блестя глазами.

– Орсег не такой? – не удержался я, глотнув густого мёда, я поставил чарку на стол.

Забыла наготу мою…

Боги, до чего это тяжело, я каждую чёрточку её навеки помню, а она меня забыла… вот наказание.

Всё забыла, и как любить меня…

Но Аяя была новой, и собой и не собой, сбросив груз прожитого, всего страшного, что раньше делало её ломкой, закрытой, печальной, с вечной каплей грусти на дне глаз, теперь она стала пронизанной солнцем, свободной и смелой… Она подошла ко мне и сказала, близко глядя в лицо, в глаза, в зрачки до самого дна.

– Ты… сердишься нонче, ревнуешь? – мягко промолвила она тихим голосом, словно выдохнула.

Так спросить может только та, кто отлично чувствует меня, каждый звук моей души.

Но я не хотел сознаваться.

– Ещё чего! – невольно фыркнул я. – К этому рыбьему царю ревновать не хватало!

Я чувствовал тепло её кожи даже на этом расстоянии, что она стояла – в три вершка, даже сквозь мокрое платье.