МилЛЕниум. Повесть о настоящем. Том 3

 – Лёля! Да стой ты!

Но меня хватают её громилы и, хотя я справился бы, может ценой синяков и травм, но… Лёля не дала мне и попробовать ввязаться в потасовку:

– Не трогать его! Пусть идёт, куда шёл… – побледнев, крикнула она.

И уходит. Даже не посмотрев ни разу, не то что мне в глаза, но даже по-настоящему в мою сторону. Ревновать к Оле? Да устроила бы сцену и всё, скандал, ругань, даже драку – это бы я понял, это нормально, ты всё равно поговорила бы, Лёля, но не делала бы то, что я вижу.

Это вообще не ты…

И то, что она идёт к машине, ей открывают дверцу, она садится на заднее сиденье сверкающего чёрным лаком полностью затенённого автомобиля, будто в другую реальность выходит…

У меня ноги приросли к земле. Что происходит… я не могу понять. Я всегда понимал всё, что ты делаешь, Лёля, но не теперь. Никто не знает тебя, как я, ты не можешь быть той, в кого ты пытаешься перевоплотиться теперь. Что с тобой?! Что случилось? И про Олю будто и не знает…

Или не знает? Или правда ушла к Стерху опять? Ведь волновалась за него, когда он на грани оказался… я помню, какое у неё было лицо, какой ужас в глазах, когда она думала, что он умер… и в больнице навещала его… пока не выписался, навещала…

Я много дней думал об этом.

Прошло недели две, наверное, когда снова позвонила Оля.

– Алёша, возьми трубку, – сказал отец, заглянув ко мне.

– Лютер! Ты… привет… Это Оля. Ты… как дела? – нерешительно проговорила она.

– Дела… отлично, Оля. Особенно после того, как ты сходила в моей жене! – сказал я, всей душой я ненавижу её сейчас.

На том конце провода замерла пауза, потом удивлённый голос Оли промямлил:

– К жене? Да я… Ни к кому я не ходила… Ты что?

– Всё, Оль, давай потом как-нибудь поговорим? – взмолился я.

Не ходила… Не ходила, так это ещё хуже тогда…

Потекли тоскливые однообразные дни. Я не замечал их. Дни, недели… Прогорало лето, по утрам становилось прохладно и начинало пахнуть осенью всё отчётливее.

По асфальту катались сухие листья, опадающие с тополей, шуршали, цеплялись, как и лето, не желая уходить, но московская осень нетерпелива и настойчива, дышит полной грудью уже в середине августа…

Приехал мой брат Юра, неожиданно долговязый, ростом с нас с отцом, молчаливый и куда более заносчивый, чем раньше. Будто туману английского внутрь, в душу набрал.