Золото. Том 4

Но что меняет закрытие «сот», будто у Белогора есть «соты», или у Явора и Явана… С Ориксаем хотя бы определённость была в этом, хотя всё равно противно…

– И много женщин? – спросила я.

– Кто же их считал? Думаю, сам Ориксай не помнит уже. Он их с пятнадцати или с шестнадцати лет насобирал, вот и считай… Чёртова уйма баб-нахлебниц.

– Нахлебниц, – хмыкнула я, не соглашаясь: – он сам правила подумал, сам на шею себе сажал, так что его и ответ.

Но Доброгнева настроена по-доброму:

– Ничего, всем богатые отступные, хорошее приданое получат.

А у кого дети были, особенно. Тебе будто и безразлично?

– Отнюдь. Я рада, что не будет этих женщин. С другой стороны… ссориться-то с мужем про что тогда? – мы опять засмеялись.

– Единственная жена всегда дороже обходится, – заметила Доброгнева.

– Есть ещё Лилла.

Но Нева пренебрежительно покачала головой:

– Нет, она… так, случайно затесалась. Кстати, выпросила себе и Агнину дочку, обоих растить будет…

– Она умнее, чем можно подумать, – усмехнулась я.

 – Как много перемен у вас всего за какие-то три дня.

– Четыре. Ориксай царь молодой, мыслей много, сил ещё больше.

Я вздохнула, собираясь вернуться к Белу:

– Пойду я, Нева, заболтались сегодня.

– Пришли кого, когда лучше станет, – сказала Доброгнева, спускаясь с крыльца, солнце радужками распадается на самоцветах её обильных украшений. Хороша сегодня Доброгнева, не то, что, я замарашка. То, что она сказала, «когда», а не «если» очень воодушевило меня. Доброгнева провидит будущее и если так говорит, может быть уверена, что всё обойдётся?.

.

Но, вернувшись в покои Бела, я не нахожу ничего нового: он всё такой же безучастный и тихий на постели. Окна распахнуты настежь во всех горницах, влетают бабочки, муху большущую, что пыталась сесть ему на нос, я отгоняла, приговаривая:

– Вот стерва, убирайся! Чернющая толстуха!.. Кыш-кыш!

Отогнав муху, я уселась рядом с ним на постели, у изголовья, обняв его за голову и плечи:

–…Ну вот, Белогор Ольгович, так что «соты» свои Орик разогнал.

Боюсь подумать, что он задумал… мне кажется, он… он нарочно всех их прогнал, чтобы меня уже без «приданого» этого допросить… Я, на его месте, придушила бы меня по-тихому и дело с концом… даже повесить можно, вроде с горя удавилась… – я вздохнула.

Я не верю, что Орлик не помнит о моём преступлении, что решил простить меня за то только, что было в лесу. Таких удовольствий, полагаю, он в своей жизни получил сверх меры.