Мир Гаора. Сторрам

От машин следы остались, шины широкие, с зигзагом, на таких только они ездили, и ещё… Мы, когда ходили там, искали, может хоть что живое осталось, я у одного дома окурок нашёл. «Конус», сигареты такие, их только в спецвойсках выдавали. Мало тебе? Тогда последнее. Посмотрели мы и бегом в лесок, был там, полпериода (полчаса) бежали, только влетели и попадали, кого выворачивает, кто о землю головой бьётся, у лейтенанта руки дрожат, пистолет из кобуры рвёт, стреляться хочет. Ну, я ему по морде смазал, велел двоим, кто покрепче, подержать и напоить чем, нельзя же нам без командира оставаться, первый же патруль дезертирами посчитает, и все под трибунал пойдём, а сам назад пошёл, посмотреть, нет ли сзади чего.

Тыл он тыл, но раз такое, то надо по всем сторонам смотреть. Огонь уберёг меня, что из леса я выйти не успел, а бинокль я у лейтенанта взял и видел. Ещё команда приехала. Тоже спецвойска. Две «коробочки», машины это офицерские. И огнемёт большой. Сначала офицеры ходили, смотрели и фотографировали, потом они все отошли, огнемёт на боевую встал и из всех шести стволов шарахнул. И выжег всё. Подчистую. Чтоб уж ни следов, ни, – он заставил себя усмехнуться, – окурков никто найти не мог.

Гаор обвёл слушателей лихорадочно блестящими глазами. Все молчали. Махотка плакал, заткнув себе рот кулаком и трясясь всем телом.

– Ты-то чего? – устало спросил Старший.

– Наш… – прорыдал Махотка, – наш посёлок… мне сказывали, слышали… тоже сказали… зачистка…

– А потом что? – после долгого угрюмого молчания спросил Полоша.

Гаор снова вздохнул, уже успокаиваясь.

– Я вернулся, отдал лейтенанту бинокль. Он уже вроде отошёл, только глаза мёртвые стали. И сказал ему. Доведи нас до места, а там хоть стреляйся, хоть что делай, но нельзя, чтоб вся рота… новобранцев много, им и так-то…

– Довёл он вас?

– Довёл. Сдал на пункт формирования и в тот же вечер застрелился.

– Он-то чего?

– Он сказал мне… у него брат в спецвойсках служит, – Гаор вздохнул. – А за невинную кровь Огонь весь род до седьмого колена карает.

Вот он с рода проклятье своей кровью решил снять. Так что этот… правду сказал. После такого любая бомбёжка тебе уже по хрену, и любая смерть в удачу.

Гаор откинулся на подушку и лёг, чувствуя, что больше говорить не может.

Молча разошлись по койкам остальные. И когда надзиратель, прокричав отбой, задвинул решётки и ушёл, Плешак вдруг сказал:

– Рыжий, а ты чего ж не кричал? Старший по ихней смене пришёл бы, не допустил до такого.