Империя травы. Том 2

– Я как раз думал о вчерашнем дне, – сказал он. – И о том, что оказался в истории, как мои дед и бабушка. Дед часто повторял, что ты не можешь знать, какой получится твоя история, пока находишься в ее середине.

Танахайа кивнула.

– В таком случае он мудр – но я скажу тебе кое-что еще. Мы, каждое живое существо, находимся в истории – которая и есть жизнь, но в какой именно, не всегда понятно тем, кто в ней существует. Ученый – это тот, кто пытается увидеть очертания маленьких историй о людях и местах и более крупных, которые мы все разделяем, историй всего, что есть в нашем мире.

– Теперь я перестал тебя понимать. – Морган устроился на носу маленькой лодки.

– Я и сама не до конца понимаю, – призналась Танахайа и позволила боли, которую она ощущала, просочиться на поверхность. – А теперь я потеряла наставника, пытавшегося помочь мне найти понимание. Иногда я поражаюсь, как смогу дальше жить в этой истории – истории, в которой столько скорби.

Смертный юноша погрузился в долгие размышления.

– Я не думаю, что это имеет отношение к тому, чего мы хотим, – наконец заговорил он.

 – Я думаю, Бог помещает нас в историю, а потом оставляет, чтобы мы сами прошли свой путь.

Танахайа задумалась над словами принца. Она знала слово «Бог», но сама его не использовала, потому что оно казалось ей слишком маленьким, слишком… человеческим. Она рассматривала то, что сказал Морган, как если бы он говорил про солнце, небо, темноту и свет – память и надежду, – и обнаружила, что теперь стала лучше понимать идею.

И с первым осознанием пришло следующее. Утрата Имано действительно стала частью ее истории, в точности как процесс обучения и смерть являлись эпизодами истории самого Имано.

– Я думаю, твои дед и бабушка очень хорошо тебя учили, – только и сказала Танахайа.

Танахайа много лет не была на реке. Они позволили течению нести их вперед, изредка направляя лодку веслами, сделанными из коры и длинных веток, и окружавшая Танахайю красота немного смягчила печаль от потери Имано.

В некоторых местах деревья теснились и склонялись над водой, словно рассчитывали узнать интересные новости; в других – расстояние между берегами становилось больше, на отмелях рос качавшийся на ветру тростник, где чистили красные перышки дрозды, демонстрируя свои яркие эполеты миру, будто рассчитывая на поздравления. А река снова и снова сворачивала, находила новый путь – единственно правильный – с безупречностью, от которой у Танахайи перехватывало дыхание.