Царица Воздуха и Тьмы

А странноватый был вид, – как она раз за разом поворачивается от зеркала к кучке костей, всякий раз суя косточку в рот, оглядывая себя – не исчезла ли – и отбрасывая кость. Двигалась она грациозно, словно танцуя, словно было кому ее видеть или как будто хватало и того, что она сама себя видит.

В конце концов, – впрочем, так и не перепробовав все кости, – она утратила к ним интерес. Последние она нетерпеливо отшвырнула и выкинула всю грязь в окно, не особо заботясь о том, куда та может упасть.

Затем она залила огонь, и каким-то своеобразным движением вытянулась на большой кровати, и долго лежала в темноте, без сна, и тело ее досадливо вздрагивало.

– Вот в этом, мои герои, – заключил Гавейн, – и есть причина, по коей мы, Оркнейцы и Корнуолльцы, должны еще пуще противиться Королям Английским, а наипаче – клану Мак-Пендрагона.

– И вот почему наш папа отправился биться с Королем Артуром, ибо Артур тоже Пендрагон. Так говорит наша мамочка.

– И мы обязаны вечно хранить эту вражду, – сказал Агравейн, – потому что мамочка из Корнуоллов. Дама Игрейна была нашей бабушкой.

– Наш долг – отомстить за семью.

– Потому что наша мамочка – самая прекрасная женщина в гористом, просторном, увесистом, приятно кружащемся мире.

– И потому что мы ее любим.

И впрямь, они любили ее. Быть может, и все мы бездумно отдаем лучшее, что есть в наших сердцах, – тем, кто в ответ едва о нас вспоминает.

2

В мирном промежутке между двумя Гаэльскими войнами на зубчатой башне Камелотской твердыни юный Король Англии стоял рядом со своим наставником и вглядывался в лиловатые вечерние дали. Под ними мягкий свет окутывал землю, и медленная река вилась между почтенным аббатством и величавой крепостью, и в закатных пламенных водах отражались шпили, и башенки, и длинные вымпелы, недвижно свисавшие в мирном воздухе.

Мир, лежавший пред ними, походил на игрушку, ибо они находились на высокой башне, царившей над городом.

У себя под ногами они могли видеть траву внешнего замкового двора, – глядеть на нее вниз было жутковато, – и укороченного человечка с двумя ведрами на коромысле, бредущего по траве в сторону походного зверинца. Дальше, у наворотного покоя, смотреть на который было не так боязно, потому что помещался он не прямо под ними, виднелся ночной дозор, принимавший пост у сержанта.