Король былого и грядущего

С той поры (и поныне)

Я все сплю на перине,

А большей радости в жизни и нет!

– Видите ли, – объяснял покрасневший Король Пеллинор, пока он усаживался, а окружающие хлопали его по спине, – старина Груммор пригласил меня пожить у него, что? после того, как мы с ним приятно сразились, и с тех пор я предоставил мою клятую Зверюгу самой себе, а если она заскучает, так пусть пойдет и повесится на стене, что?

– И правильно сделали, – отвечали ему окружающие. – Всяк за себя живет, пока может.

Затем вызван был появившийся намедни вечером Вильям Твайти, и прославленный ловчий поднялся с совершенно серьезным лицом и, уставив на сэра Эктора сумрачный взор, пропел:

Ты знаком с Вильямом Твайти,

– Весь кафтан его в грязище?

Ты знаком с Вильямом Твайти,

– Он в лесах за зверем рыщет?

Как же мне его не знать!

Мне пришлось его связать,

Чтоб хоть разик спокойно вздремнуть поутру

И не слышать ни псов его, ни «ту-ру-ру»!

– Браво! – закричал сэр Эктор.

 – Слыхали, а? Говорит, пришлось его связать, ну что за славный парень! Вот клянусь, я, как услышал первую строчку, решил: все, начал бахвалиться. Отличные ребята эти ловчие, а? Передайте мастеру Твайти мальвазию и мои поздравления.

Мальчики, свернувшись калачиком, лежали под скамьями близ очага, Варт обнимал Каваля. Жар, крики и запах меда не нравились Кавалю, ему хотелось сбежать, но Варт крепко держал его, ему нужно было к кому-то прижаться, и Каваль оставался с ним против воли и тяжко дышал, свесив розоватый язык.

«А теперь Ральф Пасселью!» – «Добрый, старый Ральф». – «Ральф, а кто корову убил?» – «Попрошу тишины, корове же не поможешь!»

Под эти крики поднялся на самом дальнем и скромном конце стола приятнейший старичок, как поднимался он при всякой подобной оказии уже полстолетия. Лет ему было не менее восьмидесяти пяти, он почти уж ослеп и почти что оглох, но еще мог, и желал, и рад был дрожащим тенорком исполнить все ту же самую песню, какую ко всеобщему удовольствию певал он в Диком Лесу и до того, как запеленутый сэр Эктор объявился в своей колыбельке.

Расслышать его за хозяйским столом не могли, – слишком он удалился во Времени, чтобы докричаться до них через весь зал, – но каждый знал, что поет надтреснутый голосок, и каждому эта песня нравилась. А пел он вот что:

Шел по улице Король

По прозванью Старый Коль.