Король былого и грядущего

]

Была еще чувствительная:

Дикий и вольный, спустись с высока.

И верни мне любовь моего гусака.

А однажды, когда они пролетали над скалистым островом, населенным казарками, похожими на старых дев в кожаных черных перчатках, серых шляпках и гагатовых бусах, вся эскадрилья разразилась дразнилкой:

Branta bernicla сидела в грязи,

Branta bernicla сидела в грязи,

Branta bernicla сидела в грязи,

А мы пролетали мимо.

Вот мы летим, дорогая, гляди,

Вот мы летим, дорогая, гляди,

Вот мы летим, дорогая, гляди,

На Северный полюс, мимо.

Одна из самых скандинавских песен называлась «Радость жизни»:

И ответил Ки-йо: кто здоров, тот и рад.

Крепость ног, гладкость крыл, гибкость шей, ясность глаз –

Нет на свете лучших наград!

Старый Анк отвечал: честь дороже даров.

Искатель путей, кормилец гусей, хранитель, а равно податель идей –

Вот кто слышит небесный зов!

А резвушка Лё-лёк: Любовь, господа!

Нежность очей, учтивость речей, прогулки вдвоем и гнездо вечерком –

Они пребудут всегда!

Был Лиг-уиг за желудок: Ах, еда! – он сказал.

Стебли травы, колкость стерни, злато полей, сытость гусей –

Это выше всяких похвал!

Братство! – крикнул Винк-винк. –

Вольный дружества жар!

Построение в ряд, караванный отряд, все как один и заоблачный клин –

Вот в чем Вечности истинный дар!

Я же, Льоу, выбрал пенье – веселье сердец.

Музыка сфер, песни и смех, слезы тишком и мир кувырком –

Все это Льоу, певец.

Порой, опускаясь с уровня перистых облаков, чтобы поймать благоприятный ветер, они попадали в облачные стаи – огромные башни, вылепленные из водных паров, белые, как отстиранное в понедельник белье, и плотные, как меренги.

Случалось, что одно из этих небесных соцветий, снежно-белый помет колоссального Пегаса, оказывалось в нескольких милях перед ними. Они прокладывали курс прямо на облако и смотрели, как оно разрастается, безмолвно и неуследимо, лишенным движения ростом, – и наконец, когда они приближались к нему вплотную и, казалось, вот-вот должны были больно удариться клювами о его, по видимости, плотную массу, солнце начинало тускнеть, и туманные призраки вдруг обвивали их на секунду, сплетаясь, словно небесные змеи. Их облегала серая сырость, и солнце медной монетой скрывалось из виду. Крылья ближайших соседей истаивали в пустоте, пока каждая птица не обращалась в одинокий звук посреди стужи уничтожения, в развоплощенное привидение.