Творцы заклинаний

 – Ты не можешь взять и заставить что-то случиться, это как… Это как качаться на доске – когда ты опускаешь один конец, другой обязательно поднимается…

Ее голос постепенно затих.

Братья смерили сестру испытующими взглядами.

– Не могу представить себе матушку качающейся на доске, – заметил Гальта.

Церн хихикнул.

– Да нет, я хотела сказать, каждый раз, когда что-то происходит, должно произойти и что-то другое… Мне так кажется, – неуверенно произнесла Эск, огибая более высокий, чем обычно, сугроб. – Только… в противоположном направлении.

– Глупости, – перебил ее Гальта. – Вот помнишь, в прошлом году на ярмарку приехал настоящий волшебник? Он еще делал так, что всякая всячина и птицы появлялись из ниоткуда. То есть это просто происходило, он произносил нужные слова, взмахивал руками, и все случалось. Не было там никаких досок.

– Зато были карусели, – вставил Церн. – И такая штука, где надо было бросать одни штуки в другие штуки, чтобы выиграть разные штуки. Ты, Гальта, ни разу не попал.

– И ты тоже, ты еще сказал, что эти штуки специально приклеены к другим штукам, чтобы их нельзя было сбить, а потом сказал…

Разговор убрел куда-то в сторону, словно пара щенков.

Эск прислушивалась к нему вполуха. «Я-то понимаю, что хотела сказать, – заверила она себя. – Творить магию легко, нужно только найти место, где все находится в равновесии, и подтолкнуть. Это может кто угодно. Здесь нет ничего магического. Чудные слова и размахивание руками – это просто… это для…»

Она окончательно запуталась, удивляясь самой себе.

Мысль присутствовала в ее сознании, маячила перед самым носом. Только Эск не могла выразить ее словами…

Ужасно, когда находишь в своей голове всякие интересные вещи и не знаешь, что они там делают. Это…

– Шевели ногами, мы так целый день проходим.

Она тряхнула головой и поспешила за братьями.

Домик ведьмы состоял из стольких флигелей и пристроек, что понять, как он выглядел изначально и существовал ли когда-нибудь вообще, было очень трудно. Летом он был окружен грядками, густо заросшими тем, что матушка неопределенно величала «травами», то есть необычными растениями, волосатыми, переплетающимися и стелющимися по земле, с любопытными цветками, ярко окрашенными плодами и неприятно набухшими стручками.

Только матушка знала, для чего они предназначаются, а любой дикий голубь, который с голодухи решал позавтракать «травами», появлялся из грядок, хихикая себе под клюв и натыкаясь на все подряд (а иногда и вовсе не появлялся).