Под шепчущей дверью

– Отныне, – подпевала его мать, кружась по кухне, – нам придется как-то продираться.

За окном шел снег, на шкафах и подоконниках висели гирлянды. Плита дзинькнула, и мать рассмеялась. Она взяла со стойки прихватку со снеговиком, открыла дверцу плиты – раздался пронзительный звук, напоминающий визг, – и вынула из нее противень с домашними леденцами. Это было ее праздничное фирменное блюдо, его рецепт она унаследовала от своей матери, грузной полячки, называвшей Уоллеса pociecha[1 - Утешение (польск.) – прим.

переводчика]. Кухню наполнил запах мяты.

Мать смотрела на него, а он стоял в двери, и ему было десять и сорок лет одновременно, и на нем был спортивный костюм и шлепанцы, и в то же самое время фланелевая пижама, его волосы были растрепаны, босые ноги холодил голый пол.

– Посмотри, – сказала она, показывая на леденцы. – Думаю, это лучшая партия. Мамуся гордилась бы мной.

Уоллес сомневался в этом. Его бабушка была наводящей страх, острой на язык грубиянкой. Она умерла в доме для престарелых.

И Уоллес ощутил тогда не только печаль, но и облегчение, хотя держал свои чувства при себе.

Он шагнул к матери, и в то же самое время чай потек по его горлу и добрался до желудка. Его вкус был таким же, как запах леденцов, и это было чересчур, это шокировало, потому что такого не могло быть. И все же он явственно чувствовал запах и вкус леденцов и сказал:

– Мама? – Но она ничего ему не ответила, а лишь продолжала подпевать Бингу Кросби, певшему теперь о голубых глазах.

Он медленно моргнул.

Он был в чайной лавке.

Он снова моргнул.

Он был в кухне в доме своего детства.

Он сказал:

– Мама, я… – И почувствовал укол в сердце, резкий удар, заставивший его охнуть. Его мать умерла. Только что она была здесь и вдруг исчезла, и его отец с мрачным видом говорил в телефонную трубку, что все произошло очень быстро, что, когда доктора выявили болезнь, было уже слишком поздно. Речь шла, как потом объяснил ему один из его двоюродных братьев, о метастазе у нее в легких.

Она не хотела, чтобы Уоллес знал об этом, тем более что они не общались вживую целый год. И он ужасно сердился на нее за это. И вообще за все.

Вот какой вкус был у чая. Вкус воспоминаний. Дома. Юности. Предательства. Горько-сладкий и теплый.

Уоллес моргнул и обнаружил, что все еще находится в чайной лавке, чашка тряслась у него в руке. Он поставил ее на стойку, чтобы из нее не пролилось еще больше чая.

Хьюго сказал:

– У вас есть вопросы.