Тысяча поцелуев, которые невозможно забыть

– Я готова, Руне, – ясно и твердо сказала она.

– Ты еще слишком…

– Мне скоро шестнадцать.

Я улыбнулся, услышав в ее голосе знакомое упрямство.

– Считается, что это еще рано.

– Ромео и Джульетта были примерно нашего возраста, – возразила она, и я невольно рассмеялся, но тут же замолчал – она придвинулась ближе и провела ладонью по моей груди.

– Руне, я готова уже давно, но не торопилась, потому что нам некуда было спешить. Впереди у нас была целая жизнь. Теперь все изменилось. У нас совсем мало времени.

Всего лишь несколько часов. Я люблю тебя. Люблю так сильно, что никто и представить не может. И мне кажется, что и ты чувствуешь то же самое.

– Ja, – не раздумывая отозвался я. – Я люблю тебя.

– На веки вечные, – вздохнула Поппи и отодвинулась. Не сводя с меня глаз, она подняла руку, нащупала бретельку ночной рубашки и потянула вниз. Рубашка бесшумно соскользнула ей на бедра.

Я замер. Не мог шелохнуться – передо мной сидела Поппи… обнаженная.

– Поппимин… – выдохнул я. Нет, такая девушка не для меня.

Я знал это точно, как и то, что ничем не заслужил этот миг.

Потом все же придвинулся ближе… и еще ближе. Посмотрел вопросительно в ее глаза.

– Ты уверена?

Она взяла мою руку, поднесла к себе, так что наши ладони вместе легли на ее обнаженную кожу.

– Да, Руне. Я хочу этого.

Сдерживаться не было больше сил, и я уступил и поцеловал ее в губы. У нас оставалось несколько часов. И я хотел провести их с моей девушкой. Так, как только можно.

Не отнимая губ, Поппи прошлась пальчиками по моей груди.

Медленно, словно исследуя что-то незнакомое. Я погладил ее по спине, осторожно привлекая к себе. Она задрожала от моего прикосновения. Я провел ладонь вниз, до лежавшей на ее бедрах сорочки, потом вверх и остановился – не зашел ли слишком далеко?

Поппи отстранилась и прижалась лбом к моему плечу.

– Не останавливайся, – выдохнула она. Я подчинился и судорожно вздохнул – сердце трепыхалось под самым горлом.

– Руне, – пробормотала она.

И так сладок был ее голос, что я закрыл глаза.

Я так любил Поппи и меньше всего на свете хотел обидеть ее, сделать ей больно, подтолкнуть слишком далеко. Я хотел, чтобы для нее все было по-особенному, чтобы она поняла, как много для меня значит, что она – весь мой мир.

Мы оставались так минуту или больше, застыв в этом мгновении, в этой паузе, в ожидании того, что последует дальше.

Поппи опустила руки к пуговице моих джинсов, и я открыл глаза. Она пристально смотрела на меня.