Солнце, море… дирижабль

Точнее – ускоренным: человек, получивший стрелку, успевал выдохнуть или вдохнуть, не более. И даже это были не самые приятные движения в его жизни.

Не то, чтобы Пастрисия хоть чем-то из этого могла всерьёз навредить могущественному демону практически княжеского уровня, но…

– Я не буду приносить извинения, учитель. Моя честь не пострадала. А если ты хочешь справедливости… Выбей её из меня.

– Вот так, значит! Научился боль блокировать – и сразу стал смелым?

Старый Роберт поднялся из-за стола и выпрямился.

Сейчас он казался ростом выше обычного… Из-за длинных конечностей демон напоминал «травяного монашка», поджидающего наивную бабочку или кузнечика.

– Признайте, вы проиграли! Признайте своё поражение и, клянусь! – я склоню голову перед вашей мудростью! Признайте, что тогда я был прав!

– Думаешь, ты один идёшь по дороге силы? Думаешь, обагрил свои руки кровью божеств, и уже равен мне?

Несмотря на солнечный день, вокруг ощутимо потемнело. Да и похолодало.

– О, опять собачатся! Я же говорил: стоит этих двоих оставить, сразу искры летят.

Хоть кровищей всё не залили. И не убили никого.

Рей вместе с изрядно посвежевшим (хоть и бледным) магом оказались у стола.

Мирой устало опустился в кресло.

– А они… Враждуют?

Старый Роберт и Ричард грызлись с первого часа знакомства. Роберт поносил Ричарда отборной бранью за бесталанность в палаческом деле и за бессмысленную жестокость. Демон считал: палач не должен быть садистом, он вообще не должен испытывать никаких эмоций от мук пациента.

А Ричард стонал от удовольствия, когда кому-то глазик выковыривал. В результате постоянно увлекался и, как говорил Роберт, «портил матерьял». За что наставник то и дело употреблял в качестве пособия самого Ричарда – благо, многоразовый, не жалко.

Ричард испытывал к учителю сложные чувства. Конечно, он его ненавидел за столь беспардонное обращение и презрительное отношение. Но при этом, как ни парадоксально, он же Старого Роберта и уважал, причём совершенно искренне.

Столь презираемый Гринривером профессор Джойс отыскал бы в этом противоречии следы детских психических травм и подавленных сексуальных девиаций. И даже, возможно, нашёл бы способ избавить графёныша от них. Если бы графёныш желал от них избавляться. Однако графёныш не желал. Категорически. Он желал лишь признания и извинений.

Семь месяцев назад он напоил Роберта и покрасил его когти особо прочным лаком.