Бзик в кратком

Аж передергивало от того, как он (но не он) еще прошлой осенью в постоянствующие водянистые понедельники (их было безумно много) записывал в розовом блокнотике проницательные слова собственного сочинения, как танцевал в темноте перед стеклянным шкафом, как скрывал от семьи и от Родины свое серьезное намерение создавать искусство независящее от обстоятельств и от уродств современного общества. Как искал весомый повод, чтобы заполниться до краев и радостью, и беззаботностью, и уверенностью в выборе.

Дабы извечно не оборачиваться на гнетущие гадости шестнадцати годов Дмитрия Семенова, еще «молодой», но уже основательно разбирающийся в самомотивации Марк ФилицЫн принялся усердно переламывать барьер скромности.

Он стал заметен как-то по-особенному. Превратился в нарочито молчаливого, порядком злобного и временами улыбчиво-странного. Ему казалось, что именно так должны выглядеть и ощущать себя великие писатели. Да, он решил стать писателем. Музыка – это конечно хорошо, и она не раз еще проскользнет в его жизни, но письмо позволяло ему широчайшим массивом выкатить на ждущую чуда общественность (она всегда этого ждет) задорный отблеск рассудка.

Увы, искать свои двери в когорту великих – путь крайне сложный. Сначала это стало явным для окружающих Марка людей, которые все чаще высказывали свое непонимание, истерили, ревели и впадали еще сильней в глубочайшую запутанность. Потом, заметно позднее, понял тяжбы самосовершенствования и сам Марк ФилицЫн. В те секунды осознания в нем промелькнуло что-то очень семеновское.

Благо до этого семеновского еще много времени. Но повествование сильно торопится, так что можно не переживать.

Что касается цыгана, то он в конце концов вызвал-таки Марка и Николая на личную встречу, но ничего не срослось. Погодные условия Салехарда порой бывают напористей, чем желание набить друг-другу морду. Да и желания этого не было, если честно. Кажется, что сам обозленный цыган был занят делами поважнее.

Вот так дебютное соперничество оказалось сравнимо с легким дуновением ветра.

Если бы не точка. Эта самая точка (точка. точка.) старта и ее дальнейшее затишье, которое какой-нибудь пафосный учитель химии мог назвать еще и персональной флотацией.

Что касается старшего прапорщика Картонова, то он еще не родился. Тогда во всю гремел 2015-й год, а предпосылкой к его родовой деформации можно назвать лишь март 2016-го. Джон еще в утробе своей матери-гермафродита. Он есть доказательство новых правил природы.