На холме среди одуванчиков

Но когда она, словно Венера, вступала на брег земной из пенных волн своего воображения, то начинала трепетно изучать каждую черту моего лица, изумляясь и цокая языком, когда ей открывалось что-то новое. Я тихо внимал каждому ее слову и забегал вперед, чтобы разогнать тьму, когда замечал в ее глазах зарождавшийся страх перед глухой стеной сумрака. Все мои дни были наполнены переживанием вновь и вновь каждого прикосновения к ее трепетному телу, каждого взгляда и мимолетного поцелуя.

Я боготворил эти мгновения, имя которым было Счастье.

Когда мы босиком вступали во влажное туманное утро, утомленные, но бесконечно счастливые, то я провожал ее до пропахшего лекарствами дома. Тихая няня молча открывала нам дверь и провожала Машеньку до палаты, мелко семеня за ней со связкой громадных ключей в руке.

Машенька была больна, давно и тяжело. Болезнь вселилась в ее мозг еще в детстве и истощала впечатлительную натуру страхами и приступами глубокой меланхолии, во время которых она сутками лежала на кровати, тихо разговаривая с бесконечной чередой образов, которые складывались в ее воображении из лабиринта неровностей, трещин и шероховатостей больничного потолка.

Я был уверен, что бесконечная тоска и безысходность, поселившиеся в старой больнице, питали того червя, который медленно разрушал ее мозг, и мечтал увезти ее туда, где мы могли бы бесконечно наслаждаться тем удивительным чувством, имя которому – Любовь.

Однажды под ветвями плакучей ивы я сказал Машеньке, что хочу купить дом в деревне и увезти ее туда. Она улыбнулась, и луч надежды озарил ее прекрасные черты. В тот же день я уехал искать наш будущий рай.

– Машка, слышь? Тут к тебе этот псих ломится. Месяц не было, я думала, он уже того, окочурился. Ишь как ломится, а казался из интелегентных. Пускать?

– Клавка из параноидального сказала, что у него было обострение и его посадили в ящик на уколы.

Не, не впускай, а то люди смеются, что с шизом гуляла. Жалко просто было. Я через полчаса с Захаром встречаюсь, у меня с ним походу роман, лав стори, – ответила Мария Семенюк, закладывая в автоклав новую порцию больничного белья, и расхохоталась: – Подменишь?

– Подменю, чего уж там. Ох, и счастливая ты, Маня! Захар-то видный мужчина, сурьезный, не чета этим чудикам малахольным.