Хочу вишенку!

Мы поднимались с очередной лавочки, и тут Света оступилась и повисла у меня на плечах. Я, как заправский джентльмен, автоматически подхватил за талию падающую женщину и притянул к себе. “Классика” – наши губы оказались довольно-таки близко "чем позволено на первом свидании", и я первым поцеловал ее, хотя мозг и выдавал предупреждение о возможной пощечине, но я пренебрёг этим. Она не сжала губы в возмущении, не ответила на поцелуй какой-нибудь страстью. Оторвавшись от ее губ, я посмотрел ей в лицо. Света стояла с закрытыми глазами, ресницы слегка подрагивали на лице не было никакого признака не удовольствия, было больше похоже на какое-то оцепенение.

– Извини.

– Еще…

– Что еще?

– Поцелуй меня еще!

Я опять ее поцеловал как бы робко, и она так же робко стала отвечать на мой поцелуй. Мы шли дальше, останавливались, целовались.

– Ну вот, мы практически уже пришли.

Мы стояли посреди какого-то поля со стожками сена. Я притянул ее к себе, и мы еще минут пять целовались.

– Осталось немного мартини, может допьем, и тогда я пойду обратно?

Присев у стожка, я поцеловал ее опять, она прильнула ближе ко мне.

Находясь в каком то дурмане, я потихоньку стал расстегивать ей платье, она не сопротивлялась этому и даже сама сняла его через голову. Не знаю, но для меня это было открытие, так как я попытался бы потянуть его в низ.

Последняя преграда из нижнего белья сдалась практически без боя. Не переставая целовать ее, я разделся сам, и медленно, даже можно сказать бережно, вошел в нее, и она как-то по девичьи испуганно всхлипнула.

Света плакала, закрыв лицо обеими ладошками. Я продолжал ее целовать и потихоньку и нежно гладить руками, говоря какие-то слова, чтобы успокоить ее.

– Что, что теперь обо мне подумают? Петровна всем расскажет.

– А откуда она узнает?

– Как откуда, мы же вместе уходили из школы.

– Ну да, я проводил тебя до автобуса и пошел к себе домой.

– Правда?! А ты, ты никому не расскажешь? О боже, а что ты обо мне теперь будешь думать, мы же едва знакомы? – и зарыдала громче.

– Света, не плачь. – и я продолжил ее целовать и говорить всякие утешительные слова и милые глупости.

И вскоре она перестала всхлипывать, и я больше почувствовал, чем увидел, как появилась улыбка на ее лице. Мы еще лежали на сене, болтали, целовались.