Мой друг девочка

Так что когда Майка заявляет о том, что она «баба Оля», я тут же пытаюсь под эту лавочку разрешить дисциплинарные вопросы типа «бабушка не плюется на пол, она умеет пользоваться платочком», «бабушка Оля всегда отлично сама надевает колготки».

Мама рассказывала, что в детстве я тоже обожала играть в каких-нибудь конкретных людей. Особой любовью пользовались у меня почему-то Окуджава и Высоцкий. Причем мама всегда была Окуджавой, а я Высоцким – видимо, этот бард казался мне более весомой фигурой. Мама тоже беззастенчиво пользовалась детским воображением.

Частенько можно было услышать следующие диалоги:

– Владимир Семенович, давайте мыть ручки, кушать и на горшок.

– Ага, Булат Шалвович, – и я послушно шла в ванную.

Помнится, мама рассказывала, как чуть не поссорилась из-за этих «ролевушек» с двоюродной тетей. Глядя, как я что-то бормочу в углу, держа в каждой руке по кукле, тетя Аля заметила: «Моя знакомая девочка Настя в свои шесть лет уже всем игрушкам по три платья сшила, а Лена все только играет».

На что моя мама с достоинством ответила: «Что ж, Настя станет портнихой, а Лена – режиссером». Надо честно признаться: режиссера из меня так и не вышло. Тем не менее по вопросам понимания ближнего со мной советуются муж, друзья и некоторые коллеги.

Кстати, о коллегах. Надо не забыть купить цветы на похороны бывшего редактора. Я, правда, ее уже не застала, но не оставаться же в стороне, когда вся редакция собирает поминальный букет.

– Майя-а-а, где моя любимая внучка?

Клавдия Анатольевна очень семейный человек.

Она обожает внучку и всегда относится к ней как к равной: они любят наряжаться, вместе ходят на шопинг и совершенно одинаково обижаются друг на друга. А вот с мужем – Семеном Филипповичем – свекровь общается совершенно не на равных. Может быть, дело в том, что тот бывший музейщик и живет немножко в прошлом. А Клавдия Анатольевна, как учитель молодежи, – в будущем. И они не совпадают по времени.

Мы с Майей вышли из дома и остановились у цветочной палатки.

Майя лоббировала пурпурные розы, но мой кошелек был решительно против, и я взяла две гвоздики.

– Две – это потому что на похороны, – объяснила я дочери.

– Ясно, – кивнула она. – Если человеку дарят два цветка – значит, он умер, а если три, то значит, не умер.

– А если четыре? – не сдержалась я.

– Наверное, еще немножко жив.

В садике было как-то пустовато. То ли все решили хором заболеть, то ли у меня опять стали отставать часы, и мы серьезно опаздываем.