В плену сердца

По какой причине – не знаю, но совсем скоро она, тихонько вздохнув, добавляет:

– Он с головой ушёл в работу благотворительного фонда.

– Понятно, – тихо фыркаю я. – Отец с сыном – два сапога пара. Работа – их всё.

– Да… это точно, – соглашается девчонка вновь как-то уж очень грустно, зарождая во мне праздный интерес развить эту тему дальше, но, увы, не получается.

Уже в следующий миг раздаётся звон её смартфона, и она резко отстраняется от двери.

– Черт!

– Что такое?

– Ничего… Просто Роб звонит.

– Ты забыла, на какую кнопку нажимать, чтобы ответить?

– Нет… Нет… Сейчас отвечу… Подожди…

Да куда ж я денусь-то? Ждать – это вообще моё второе имя в последние недели.

Она отходит дальше от моей комнаты и лишь тогда отвечает на вызов, вынуждая моё ухо намертво прирасти к деревянной поверхности и по максимуму навострить слуховые рецепторы.

– Да, Роб… Да… Нет… Я скоро буду… Нет… Не злись… Да… Откуда ты знаешь? – немалое удивление с крупицей страха сменяется протяжным выдохом.

Подумать только! Выходит, Адам действительно точная копия своего папашки – тот тоже, оказывается, любитель приставлять к людям слежку.

– Да… Я здесь… Ну и что?.. Его дома нет… Не переживай… Я ничего не сделала, а просто принесла ему свой подарок… Да… Да… Что? Ты уже внизу?.. Но… Ладно… Да, поняла… Спускаюсь… Да! Роб! Сейчас же спускаюсь! – Камилла отключает звонок и сдавленно ругается, посыпая Роберта нелицеприятными словечками.

– Что-то случилось? – напоминаю о своём существовании.

– Нет, ничего, – отвечает Милла, но её резкий, нервный тон говорит об обратном.

– Уверена? Роберт тебя там не обижает? Ваш разговор мне показался не совсем дружелюбным.

– Нет, всё хорошо. Правда. И, конечно, Роб меня не обижает, а скорее наоборот – чересчур усердно опекает. Из-за этого и так сильно бесит.

Ох, как же мне это знакомо! Излишняя опека Остина меня годами прямо-таки душила, как удавка.

При воспоминании о нём я непроизвольно прислоняю руку к груди, чувствуя странное колебание между рёбер. Секундное, но крайне ощутимое, человеческое, душевное, мать его, – и это нехорошо. Ой, как нехорошо. Такая слабость мне не свойственна, но очень даже присуще Николине. Так что никаких больше мыслей о Риде – ни к чему мне они. Подобные внутренние реакции позволять ни в коем случае недопустимо.