Джастисмен

И вдруг выяснилось, что в голове у него, в груди, в глубинах его существа таилось и ждало своего часа истинное «я».

Стоило только вышколенной обществом личине дать слабину и потерять контроль над телом, как это другое «я» поднимало голову, разливалось по кровеносным сосудам, просачивалось в клетки и начинало борьбу, словно подпольная телестанция, что распространяет пробивающийся сквозь блокировку сигнал.

Его истинной сущности случалось очнуться и раньше: тогда его охватывала накопленная за долгие годы злость на мир, все это время презиравший и унижавший его.

Но обычно озлобление это достигало некоего пика и сходило на нет. Однако в тот день все пошло не так, как обычно. Вместо того, чтобы схлынуть, закипевший гнев ударил в самую маковку, взорвался, вырвался наружу, словно петарда, и, возвращаясь, огнем разлился по всему телу. Офисный тихоня заорал на всю улицу: «Что я здесь делаю? Только суньтесь! Сволочи! Мы еще поглядим!..» С бессвязными воплями он потрясал кулаками и, точно тэквондист, наносил невидимому врагу удары ногами. Его угрожающие жесты и крики могли бы напугать, но на улицах было пустынно.

Пока они отрывались с коллегами, лишь по косящим глазам и теряющей связность речи можно было догадаться, насколько он пьян, но, оставшись один, он изменился до неузнаваемости, словно превратился в другого человека. Нет, он и в самом деле стал другим.

Невозможно было сдержать злобу, которая так долго копилась внутри, а теперь разлилась кипятком по его телу. Жар, всё горячее, подступил к горлу, ударил в голову – и фонтаном взлетел в небо.

Его восприятие обострилось, и, уловив шорох или мелькание, он оборачивался, таращил глаза, пока взгляд не фокусировался на цели – наводился, что твой оптический прицел, того и гляди щелкнет затвор! Его отбросило назад, но он устоял и выпрямился, весь дрожа, тыча пальцем и впиваясь взглядом в нечто, видимое лишь ему. Бормоча ругательства низким угрожающим голосом, он вдруг резко обернулся, вновь услыхав какой-то звук, и вдруг принялся бить по воздуху, словно мастер боевых искусств, оттачивающий «пьяный стиль».

Так он бродил по незнакомым улицам, шатаясь и бормоча что-то невнятное, пока не воскликнул внезапно: «О! Домой же пора!» – и медленно, на заплетающихся ногах, словно солдат разбитой в пух и прах армии, вернулся к шоссе. Место очень напоминало то, где он ловил такси для коллег, но теперь он стоял, опасно раскачиваясь, а машины проносились мимо и никто не хотел его подвозить.