Туркужин

За это время ничто в нем не менялось, никто не умирал и не рождался: ни сами узники, ни их мысли и чувства.

Это были миры остановленной жизни.

Это был Ад…

В котором из доньев Нижнего мира томился марсианский дракон Макс нам не известно. Знаем только, что время от времени он пытался вырваться на волю и тогда Туркужин сотрясался так, что казалось вот-вот разорвется на части.

В дни душевных затмений Макса небо над островом заволакивало тучами, поднимался ветер, океанские волны, превращаясь в гигантские цунами, накатывали на берег до тех пор, пока дракон не успокаивался.

В перерывах между приступами жажды, случавшимися у Макса, на острове стояла тишина.

Чтобы сохранить установившийся порядок, с Верхнего мира на Туркужин спускались боги. Они несли дозор парами, охраняя врата в Нижний мир, устроенные в одной из пещер острова.

В свое время пришел черед заступить в дозор богам-близнецам Сеппо и Тлепшу Ильмаринен. Братья – кузнецы любили работать, поэтому вскоре, прямо в пещере, где несли дозор, начали они мять в руках железо и мастерить подковы, мечи и вообще все, что придет на ум.

Трудились братья день, трудились ночь, устали и захотели отдохнуть. Но выйти из пещеры не могут – врата, похожие на бездонный черный колодец, всегда открыты. Что делать, чем их закрыть?

Подумали братья и соорудили наковальню, сверху похожую на человеческий зуб, а снизу напоминающую зубы богов с семью корнями, где каждый корень длиннее предыдущего. Вогнали боги наковальню прямо в разинутые врата и закрыли их, отделив друг от друга семь доньев Нижнего мира, для большей безопасности.

Затем вышли из пещеры.

Смотрит сверху Великий, Тлепш и Сеппо гуляют по пустынному Туркужину, разминают затекшие ноги. Пожалел их Тха – такими одинокими они показались – и решил заселить поверхность острова.

Сначала решил, а затем подумал, кому бы поручить это хлопотное дело. Подумал, а затем взял горсть ветра и создал деву и назвал ее в честь своей бабушки – Барымбух.

Дева удалась на славу – высокая, но не крупная, изящная, но не хрупкая, с длинными, до самых пят, волосами.

Заостренные уши особенно удались, и, конечно, большие черные глаза без белков. Казалось, в глазах Барымбух отражались все звезды мирозданья; небо, каким видишь его в ясную ночь; казалось, в них живет сама тишина.

Оторвал Тха кусок ночи и накинул на деву платьем, а безымянный пальчик правой руки украсил звездой Сампо, напоминавшей колесо водяной мельницы.