Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу

Я ничего не хочу, кроме одного: прогнать гаминов, спасти императора, поставить границу на юге и севере…

– Какой ты примешь обет? Первый обет для начинающих лам – гынин. Ты должен не красть, не пить, не лгать, любить старцев, не убивать.

– Я должен убить и старца, если он враг мне. Мне и монголам.

– Приняв обет, ты волен его нарушить, а после обратить молитвы к Будде, и он простит тебя, если ты был прав в своем гневе.

– Тогда я приму самый трудный обет.

– Ты примешь обет «второго гициля»: не иметь женщину, всем говорить правду, воздерживаться от роскоши, спать три часа и есть один раз в день.

Готов ли ты к этому?

– Готов.

– За что ты любишь нас, Унгерн?

– За то, что вы чтите бога и скорбите о вожде, который попран.

Старик улыбнулся какой-то непонятной, быстрой улыбкой и, хлопнув в ладоши, сказал:

– Придите все!

Из-за занавески в юрту вошли бритоголовые ламы. Они расселись на низеньких скамейках. Настоятель незаметно кивнул, и монахи запели молитву.

Голоса их то сливались в один, то, распадаясь на восьмирегистровое многоголосье, звучали по нарастанию – мощному и трагическому: очень тихо, тихо, чуть громче, громко, очень громко, рев, тихое бормотанье, тишина.

Настоятель позвонил в колокольчик, вступила музыка: барабаны, дудки, флейты, трубы – грохот, мощь, сила, и снова тишина, и снова по нарастанию – шепот, песня, громкая песня, рев, молчание.

Настоятель подошел к Унгерну, положил ему руку на плечо. Барон опустился на колени.

– Говори вместе со мной святые слова пятизвучия жизни: ом мани пад ми хом.

– Ом мани пад ми хом, – певуче повторил Унгерн.

– Держи руки у лба щепотью покорности Будде, – шептал настоятель.

Ламы заревели молитву, запел Унгерн. Тишина. Грохот оркестра. Тишина.

– Теперь ты сын Будды, – сказал настоятель, – брат монголов.

Слезы полились по щекам Унгерна, морщины разгладились, лицо просветлело – тихое, только глаза сияют стальным, несколько истерическим высветом.

Ванданов, чуть улыбнувшись, сказал Унгерну:

– А вы боялись чего-то, барон…

Унгерн, продолжая улыбаться, покачал головой.

– Позови Оэна, – попросил настоятель служку. Снова запели монахи, и в юрту вошел прокаженный – рот в язвах, глаза слезятся, руки покрыты коричневой бугорчатой коростой.

– Он заболел проказой, когда его угнали к себе гамины, – сказал настоятель. – Он брат твой перед богом. Побратайся с ним, как сын Будды с сыном Будды.