Крест Иоанна Кронштадтского

Когда бабушка вспоминала, что он у нее один остался, и начинала плакать, тихо утирая слезы краем передника, Коля чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Потому что если он и остался один у бабушки, так и бабушка у него тоже осталась одна. И он ее очень любил.

– Ба, ну не надо, ладно? Ну не плачь! Ну что ты? – Коля соскочил с места и присел рядом с бабушкой на колени, обняв ее за плечи и жалея, как маленькую. – Ничего со мной не случится, мы же, когда приезжаем, все уже давно закончилось.

Всех уже ограбили. Вот сегодня, например, я в школу пойду с ученицами разговаривать. Чего здесь бояться?

– В школу? Зачем? – промокая глаза, с любопытством спросила бабушка.

– Гм… – уклончиво хмыкнул Коля, соображая, как лучше выкрутиться, чтобы не наврать. Всего бабушке о своей работе он никогда не рассказывал, берег ее. Вот и про Лиду Артемьеву тоже ничего не рассказал, она бы от ужаса потом ночей не спала и его бы на работу не пустила. – Свидетелей ищем по одному делу, секретному, – наконец сообразил он и тут же стал демонстративно искать ножик, который секундой раньше ловко запрятал за подставку под чайником.

– Ба, а где ножик? Я хотел еще бутерброд съесть, да уж ладно, не успею, наверное, – махнув рукой, поспешил встать из-за стола Николай.

Бабуля тут же забыла обо всех секретах на свете и принялась, охая, искать ножик, а Коля схватил кепку и поспешил за дверь.

Парило. Жаркое марево стояло над Москвой, окутывая купола и крыши, словно туманом.

«Как бы грозы не было», – промокая платком потную шею, с тоской смотрел на небо Коля Алексеев. Он стоял в тени огромного старого ясеня на углу женской школы и ждал, когда подружки покойной Лиды Артемьевой выйдут с экзамена. Сегодня у них последний.

Директор школы предложила муровцу подождать окончания экзамена в его кабинете, а потом собрать всех девушек в классе. Но Коля отказался, не зря же его наставляли Кочергин и Синигин.

– Ты их лучше по одной растаскивай и с шутками-прибаутками по домам разводи, – советовал Синигин.

 – Девки, они только с виду такие неприступные, а на самом деле легкомысленные глупехи. Смазливого парня увидят – и все, пиши пропало, секреты хранить не умеют. Улыбнешься, подмигнешь, они и растают. Дело-то молодое, чего я тебя учить буду? – озорно, многозначительно подмигивал Тимофей Григорьевич, и Коле от этого подмигивания аж в животе тошно становилось.