Тюремная песнь королевы

Не помня себя от смущения и вдруг неведомо откуда взявшейся неловкости, король едва дождался окончания церемонии, после чего вывел Энгебургу под руку на залитую солнцем площадь. Толпа встречала королевскую чету нависающим молчанием. Желая скрыть неловкость, Филипп Август лучезарно улыбнулся, увлекая супругу в приготовленную для них карету. Но даже там он не смог забыть пережитого в храме.

Не зная, как следует вести себя со своим супругом, Энгебурга сидела, скромно опустив голову и положив руки на колени.

Глаза ее, тем не менее, неустанно следили за королем, ожидая малейшей подсказки. Ах, если бы он обнял ее и снова поцеловал! Она прильнула бы к нему, ощущая себя самой счастливой. Если бы он просто взял ее за руку или говорил что-нибудь нежное! Энгебурга не поняла бы ни единого слова, но догадалась бы по голосу о его любви. Однако Филипп Август не спешил как-нибудь ободрить свою юную супругу, стараясь вообще не смотреть на нее и сохраняя на лице заученную улыбку, в то время как его глаза светились безумием.

Во дворце они сразу же сели за свадебный пир, но кусок не шел в горло короля. Прекрасная, точно изысканная лилия, королева сидела рядом с ним, слушая песни трубадуров и наблюдая чудачества шутов.

После того как была пропета третья песня, Филипп Август неожиданно поднялся и, взяв за руку свою невесту, увлек ее в один из темных коридоров дворца, где за пыльными занавесями, в полумраке, они какое-то время целовались, забыв про всех. Королю уже было подумалось, что его страхи излишни и ничто теперь не сможет помешать его любви к королеве, как вдруг прорвавшийся за тяжелые занавеси луч солнца осветил страннопрекрасное лицо Энгебурги, сделав его вновь похожим на лицо статуи.

Король тяжело задышал, стирая со лба вдруг появившуюся испарину. Нежная Энгебурга тянулась к нему руками и губами, льнула всем телом, но он видел другое – ожившую силой колдовства или любви статую Девы Марии, перед которой он должен был бы встать на колени и которой он должен был воссылать пламенные молитвы.

А если и целовать, то только край платья. «Кощунство! Ужасное кощунство!» – прошептал король, отгоняя видение.

В одну секунду он вдруг снова оказался в храме, где перед алтарем и застывшими от страха и омерзения придворными и святыми отцами, забыв обо всем, целовал снятую с постамента статую. Дева Мария улыбалась королю, сладострастно раскрывая деревянные, покрытые алым лаком губы.