Город, которого нет

Она закричала, и голос ее чудный тоже хотел жить, чистый, девичий:

– Богородице дево помилуй, – билась, но не могла выскользнуть из дьявольского луча. Он пьет ее жизнь, и из моря тянет, из воздуха, из рыб…

– Яви, молим тя, скорую помощь твою по морю плавающым и от ветров бурных тяжкия скорби терпящым, – шептала Тая.

Цапель стоял, прислушиваясь, но вдруг просиял: поднес астролябию к лицу и широко открыл рот, будто заглатывая этот луч, этих рыб, эту жизнь, которая еще в них осталась. Тая рванулась, чтобы сбросить его, но Цапель заметил.

Узкое тело в макинтоше, блестящее, как рыбина, изогнулось. Резиновый плащ хлестал ее по лицу, гладкий и мерзкий, словно кисель.

– За все надо платить, оборвыши, – сказал он. – Особенно за любопытство, – и бросил ее за борт.

Ее закружило в бесовской воде, потянуло ко дну, обожгло, закололо иголочками под кожей.

Наверху лодка ходила ходуном и все-таки перевернулась. Две сцепившиеся фигуры забарахтались в облаке пузырей. Их тащило на дно. Но Цапель вдруг выпустил из рук астролябию.

А потом исчез. Словно растаял в воде, растворился. Пропал!

И вода стала обычной водой: исчезли скелеты, перестал клубиться ил.

Митька шел ко дну. Тая схватила его за волосы, загребла отчаянно, не успев удивиться, откуда взялись силы. Хотела выдрать у него из рук астролябию, да где там! Зеленый, теплый, нечаянно приятный луч обнял ее. Вдруг стало покойно. Она поняла, что ничего плохого больше не случится. Тащила Митьку, а сил словно бы прибывало. Только б добраться.

Только бы Цапель не появился опять.

На берегу Митька кашлял отчаянно, но дышал. Открыл глаза.

Она хотела сказать, мол, все позади, живы, и слава бо… Ночной воздух ожег горло. А Митька как заорет! Она по щекам его хлопать, и тут…

Увидела руки свои. А пальцы – зеленые, и перепонки меж них… а Митька все визжал, в крике заходился. Дуру-то золотую схватил, чтоб в нее швырнуть, но Тая отпрянула. Вода приняла ее, как родную.

Стала понятно, отчего так ловко она плыла, и так от того понимания стало тошно, что она закричала.

От крика завыли собаки, закрестились спросонья матросы да жители прибрежных хибар, а лодочник дядька Прокоп очнулся и чуток протрезвел.

Откричалась, оглядела руки с прозрачными перепонками, ощупала мягкие, отброшенные течением волосы и поняла, что больше не Тая. Не огорчилась: умение огорчаться осталось на берегу.

…Митька появлялся еще раз. Был не в себе. С матушкой, все ей на воду показывал. А после пропал. Многие пропадали.