Голос сердца

Все дело в том, что мне сложно в себе разобраться и понять хочу я с тобой дружить или нет — начать было сложнее всего, дальше признания посыпались из меня как из рога изобилия — Я не знаю, как к тебе относиться. Я боюсь тебя злить. Я не знаю, какой ты на самом деле. Не знаю чего от тебя ожидать. Ты меня нервируешь. Я не знаю, хочу ли я дружить с тобой или нет… Так, это, кажется, уже было. В общем, даже не знаю, что еще сказать… Я не хотела тебя обманывать, у меня и в мыслях такого не было, поверь. Просто мне кажется, что из затеи с дружбой ничего не получится.

Это не значит, что я отказываюсь от своего обещания помогать тебе справляться с гневом. Вообще-то я стараюсь всегда выполнять свои обещания. И это тоже постараюсь выполнить, хотя оно мне не по зубам. Но в остальном я больше ничего не могу тебе обещать.

Я замолчала, не представляя, что еще можно добавить к тому, что сказано — и так наболтала выше крыши. На Идолбаева я не смотрела — боялась увидеть в его глазах такую же ярость как тогда, когда спасала от него Нестерову.

Просто продолжала смотреть на свою тетрадь, успев наизусть запомнить каждую черточку рисунка на обложке. Наверное, эта обложка будет сниться мне в кошмарах, напоминая о данном моменте.

Теперь настала очередь Адама нервировать меня своим молчанием. Мне показалось, оно длится так долго, что за это время могли родиться и умереть сотни галактик и вселенных. А он все молчал. Может быть, он ушел давно, а я все жду ответа? Я рискнула поднять голову и оторваться от злополучной обложки, чтобы проверить эту догадку.

Нет, не ушел. Адам смотрел на меня, но лицо у него было как непроницаемая маска. Не возможно было догадаться о чем он думает. В одном мне повезло — если он и злился, то не очень сильно и мог сам это контролировать. Иначе бы лицо не было таким непроницаемым. И тут он присел на самый краешек скамейки и, наконец, заговорил:

— Что ж, по крайней мере, честно. И твою растерянность я могу понять. Я и сам теперь задумался, а хочу ли я с тобой дружить или нет? Я думал ты совсем другая.

Думал, ты смелая. А ты просто испугалась, Соколова. Ты ничего обо мне не знаешь и даже не пытаешься узнать, потому что ты меня боишься. Признай это, и все сразу встанет на свои места.

Это была чистая правда, как же быстро он меня просчитал: за пять минут разобрался в том, с чем я мучилась четыре дня. Отнекиваться было глупо, обижаться — нелепо. На правду ведь не обижаются. И я сказала:

— Хорошо, признаюсь. Я тебя боюсь.