Пуская мыльные пузыри

(Он преподавал с восьмого класса.) Дениска зашел. Лев Георгиевич уже не смотрел на него, опять проверял тетради.

– М-можно вас спросить? – робко спросил Дениска. Он остановился в четырех шагах от учительского стола и не решался подойти ближе.

Услышав в ответ звук, похожий на соединившиеся «угу», «р» и «ох», спросил:

– Какие у вас планы на сегодняшний вечер?

Удивленный взгляд из-под очков скользнул по Денису.

– Моя личная жизнь – не твоего ума дело, – ответил Лев Георгиевич. – Если отучился, иди домой.

Большая рука черкнула красной пастой в тетради, закрыла ее, пометила что-то в блокноте, расчерченном на маленькие столбики, придвинула следующую.

Дениска стоял без движения. Ждал чего-то.

Лев Георгиевич удивился, хотя виду не подал. Обычно, когда он, учитель, говорит, ученики повинуются. Такую дисциплину прививают в армии и семьях, в которых отец-одиночка, военный в отставке, делает из своих сыновей «настоящих мужчин». Отец бы гордился Львом Георгиевичем и его дисциплиной в классе №3.

К слову, Лев Георгиевич никогда не применял силы.

– У меня к вам предложение! – протараторил Денис. – Не хотите ли вы провести этот вечер незабываемо?

– На свидание, что ли, приглашаешь? Прости, ты не в моем вкусе, мальчик.

– А Любовь Григорьевна? Она в вашем вкусе? – нетерпеливо выпалил Дениска и зажал ладонями рот от волнения.

Большая рука замерла над недописанным словом.

– Златинина? – уточнил он, подняв на мальчика глаза.

– Д-да, – кивнул Дениска. – Вы пригласите ее? Пригласите?

Лев Георгиевич снял очки, немного помолчал.

– Нет.

– Почему-у-у?

– Потому что я сказал: нет. Если у тебя закончились уроки, иди домой.

Черные кудри снова склонились над тетрадями. Рука вернулась к недописанному слову, но так и не закончила его. Лев Георгиевич исподлобья смотрел вслед уходящему мальчику.

Дениска всхлипывал. Он чувствовал себя ужасно и с трудом сдерживал слезы. Только не заплакать, только не заплакать. Его могли увидеть друзья, одноклассники, Наташа!

Плетясь в конце последней волны школьников, Дениска усиленно обдумывал то, что натворил и не мог исправить. Он поставил Любовь Григорьевну в ужасно неловкое положение, теперь она будет чувствовать себя дурой. А она не дура!

Знакомые голоса прощались, смеялись, желали друг другу хороших каникул.