Пуская мыльные пузыри

Ипполита Ивановна вспыхнула. Она не умела готовить, но умолчала об этом. Справится как-нибудь, проглотит, переварит! Из трех комнат нахал выбрал самую маленькую, с единственным преимуществом – застекленным балконом. Павлуша (муж Ипполиты Ивановны) любил курить на этом балконе, а она не переносила запах табачного дыма.

– Вы курите? – спросила неприязненно Ипполита Ивановна.

– Да, курить буду на балконе, – констатировал нахал, поставил дорожную сумку на чистое покрывало, достал несколько вещей, кошелек, расплатился, как и обещал, за месяц.

Поначалу вдова недолюбливала Льва Георгиевича (он представился спустя шесть дней, невзначай, когда забирал завтрак с кухни). Однажды Ипполита Ивановна хотела плюнуть ему в чай, но сдержалась. Человек он был неприятный, но жилец – мечта. Тихий, спокойный, способный починить любую вещь в доме, стоит только попросить. Да, грубоват. Да, курит. Да, порой ведет себя, как бесчувственная машина. Но за шесть лет совместной жизни Ипполита Ивановна полюбила жильца, как родного племянника.

– Лева Жорикович! – приветствовала его Ипполита Ивановна. – Ты сегодня рано, дорогой.

– Сокращенные уроки, – ответил Лев Георгиевич задумчиво, повышая до нужной громкости голос, снял мокрое пальто, разулся.

Ипполита Ивановна сразу заметила: что-то стряслось.

– Левушка, у тебя что-то случилось? – спросила она озабоченно, кутаясь в шаль.

– Нет.

– Уверен? Ты сегодня более угрюмый, чем обычно, а я не уверена, что такое вообще возможно!

– Я в порядке.

Голос и мимика, как у Железного Дровосека.

Кажется, все как всегда. Но женское сердце невозможно обмануть!

– Ты уверен?

– Да.

Он уже прошел в свою комнату, оставил портфель у стола, снял пиджак, жилет и, оставшись в одних брюках и легонькой рубашке, вышел на балкон. Даже не надел тапочки!

– Простынешь же, Лева, а мне потом тебя выхаживать, – ворчала хозяйка, вынося домашние тапки на балкон.

– Мне не холодно, – ответил равнодушно тот, закуривая.

– Все вы так говорите, а потом простужаетесь!

С минуту молчали.

Лева смотрел на горизонт, о чем-то задумавшись. Но не так, как обычно. Было что-то в этой задумчивости печальное, неопределенное.

– Шли бы вы, Ипполита Ивановна, я окно хочу открыть, а вы в одной шали. Я за больными ухаживать не умею, пропадете.

Так по-сыновьи прозвучали его слова, что Ипполита Ивановна растаяла.

– Есть-то будешь? – спросила она.

– Да.

С улицы задувало дух опавших листьев. Недалеко пронесся трамвай. Залаяла собака.