Будет больно

Я как будто болен, меня лихорадит то от ненависти, то от желания.

Не стоило мне ее целовать – это запустило болезнь.

Вода не помогает, не выводит из этого состояния. Плюнув, выхожу на берег и, не надевая шорты, иду к дому. Вижу сквозь стеклянные двери, как Лиза закрывает дверцу холодильника и выходит из кухни.

Везде она!

Лиза, Лиза, Лиза…

– Лиза! – зову ее, она оборачивается. – Можешь сделать кофе? Пожалуйста, – добавляю я мягко, – мне еще всю ночь работать, а я пока душ приму.

Мы снова в амплуа.

И я вижу, что она это понимает, но все-таки кивает и возвращается в кухню.

– Хорошо, – говорит, подходя к кофемашине.

– Спасибо, – улыбаюсь я и иду наверх.

Чувствую себя Джеймсом Бондом без пистолета, когда захожу в ее комнату. Здесь все пропахло ее духами, но в интерьере нет человека – только дизайнер.

Перевожу взгляд на стол. Нет, ноут в другой раз. Пока просто шарю по полкам, причем быстро и поверхностно. Вот почему я делаю это только сейчас, ведь целый день был в распоряжении, пока Лиза находилась в городе?

Открываю верхний ящик комода.

Там нижнее белье. Хочу захлопнуть от греха подальше, но цепляюсь взглядом за край черно-белой фотографии, которая торчит возле правой стенки, прямо за красными трусиками.

Беру в руки фото. На нем серьезная маленькая девочка, прижимающая к груди плюшевого мишку. Видно, что фото старое, потасканное. Рассматриваю лицо на фотографии – определенно оно мне знакомо. Лиза?

Переворачиваю снимок и вижу надпись: «Маша Лукьянова, 1996 год».

Сестра? Вполне вероятно.

Надо узнать, есть ли у Лизы, кроме брата, еще и сестра.

Дикий волчонок

Он распахнул ей двери. Тот дом, которым недалекие родители пугают своих детей, тот, обитатели которого становятся изгоями в коллективах, но при этом их по-своему жалеют. Детский дом…

Машенька верила, что мама за ней вернется. Но с плюшевого мишки с каждым днем все больше исчезал запах ее духов, и это как будто рвало их связь.

Здесь она была как породистый щенок среди дворняг, но со временем становилась такой же: облезлой, озлобленной, оскаленной.

«Будет больно, потом привыкнешь», – говорила девочка постарше, ненамного старше Машеньки, но как будто жизнь прожившая.

А мама все не приходила… Надежды на ее появление таяли с каждым днем, и умная девочка поняла, что надо подстраиваться. Иначе здесь не выжить.

Серые коридоры будто бы были пропитаны унынием и безысходностью.