Я пришла, откройте дверь

Невозможно забыть эти длинные ресницы, курносый нос, высокие скулы, родинку… И пару минут он был не здесь, в собственном доме за двадцать километров от Москвы, его отбросило в прошлое, туда, где искрится Черное море и старый забор мужественно держит на своих плечах дикий виноград…

Нина стояла неподвижно, давая возможность «прочитать» свое лицо. И, наверное, этот процесс затянулся. Но Андрей, получая удовольствие от сходства дочери с Наташей, мечтал найти во внешности Нины что-то свое… Хоть что-то!

– Ты такая же красивая, как и твоя мама, – произнес он, сжимая худенькие плечи крепче.

И она улыбнулась. И он мгновенно поймал ямочку на правой щеке. Его личную ямочку!

– Спасибо…

Отпустив Нину, Андрей вернулся к двери и попытался успокоиться. «Нужно взять себя в руки. Наверняка уже напугал ребенка…» Он сжал кулаки, а потом разжал пальцы, готовясь задать тот вопрос, который уже прожег душу насквозь.

– А твоя мама… Она…

– Мама в Питере. Мы живем на Большой Конюшенной.

Может, знаете, где это?

– Да, знаю. – Андрей кивнул, прислонился спиной к дверному косяку, приподнял голову и закрыл глаза. Чернота стала гуще и глубже, она окутывала сознание и не давала возможности ни на что отвлечься. Андрей хорошо знал эту бархатную темноту. Она не имела ничего общего с отчаянием, болью, унынием или страхом. У нее было иное предназначение. Это был занавес. Как в театре. Именно эта темнота приходила всегда за несколько минут до того, как в голове рождался новый сюжет.

Чья-то новая жизнь. Вот сейчас… Еще секунда… Темноту пробил золотой луч, и Андрей втянул в легкие воздух, пытаясь удержать мгновенье. Удержать, разгадать и хорошенько запомнить. Затем он открыл глаза, повернул голову к Нине и с улыбкой произнес: – Пойдем на кухню, сегодня я приготовлю тебе завтрак.

Запасные крылья

А к тебе приходит любовь?

Чтоб стрелки часов – в плаксивую грусть,

Чтоб не елось и не спалось,

Чтоб рифмы простуды до утра наизусть.

И немножко пахло жасмином, и немножко грозой,

И прохожий, летящий мимо,

Оборачивался и морщил нос:

«Так не бывает, вы лжете, играете, жуть!»

Но все же любовь,

И все же чуть-чуть —

Боязно, нестерпимо, свободно…

И больно в груди,

В пальцах рук и ног,

В шаге, в голосе, в сегодня и завтра —

На перекрестке сотни дорог,

От восхода и до заката…

Книги не любят дождь, я это чувствую. И дело вовсе не в сырости.