Возьми мое проклятие

 – То перестал рисковать собой!

– Ма, да какой риск? О чём ты говоришь?

– Так! Давай, не вешай мне лапшу на уши! – мать погрозила пальцем и отступила в сторону, освобождая проход в дом. – Знаю я твои сказки!

– Ма, да честное слово…

– Так. Не ври мне, сын. Тоже мне – лохушку нашёл! Давай, иди в дом и запри пистолет в секретере. А то сейчас Сашка примчится, насядет на тебя – не отцепишься. Знаешь же, какой он неугомонный. И хватит уже зубоскалить!

Андрей не выдержал и заржал – слишком уж комично в устах матери, педагога-филолога с почти сорокалетним стажем работы в школе, прозвучало сленговое словцо «лохушка».

Но в таком настроении – озабоченном и слегка сердитом, она нравилась ему куда больше, чем в грустном. Поэтому, придав лицу пафосно-серьёзное выражение, он щёлкнул каблуками и отрапортовал, вскидывая руку:

– Есть, мэм!

Он едва успел скинуть верхнюю одежду и запереть пистолет в секретере, как в прихожей громыхнула дверь и по стенам пошла вибрация. Усиливая эффект, в дом ворвался пронзительный вопль племянника:

– Крёстный? Где крёстный? Крёстны-ый!

На ходу распахивая двери в комнаты, по коридору мчался тайфун по имени Сашка.

Андрей бесшумно скользнул к стене и затаил дыхание.

– Крёстный, ты где?

Дверь распахнулась, в проёме возникла детская фигурка и Андрей с диким рычанием выскочил из засады. Племянник восторженно взвыл и бросился навстречу, выставляя вперёд «когтистые» лапки:

– Я грозная чупакабра! Р-р-р!

Схватив крестника под мышку, Андрей кинул его на кровать и, зловеще искажая голос, рявкнул:

– Я пожиратель чупакабр!

Подобные бесячие игры с Санькой могли длиться часами, поэтому Андрей всегда нападал первым, стараясь затормошить племянника до полусмерти, чтобы поскорее унять маленькое, но острое шило в его заднице.

 Но неизвестно, сколько бы длилась «битва с нечистью» в этот раз, если б над ухом не раздался голос сестры:

– Так, чупакабра. А ну марш отсюда. Дай мне потискать братишку.

– Ну мам!

– Не мамкай тут. Брысь!

Сашка надул губы, набычился и скрестил руки на груди, всем видом демонстрируя негодование.

Мила на эту пантомиму не обратила ни малейшего внимания – подцепив сына за шкирку, стащила с кровати и подтолкнула в сторону дверей:

– Иди, иди. Теперь моя очередь.

Андрей поднялся, поправил сбившийся джемпер и вопросительно посмотрел на сестру. Та никогда не отличалась особенной ласковостью – не любила «ритуальные обжиманцы», как она называла приветственные и прощальные объятия.