Дело о пропавшем боге

Араван спросил, уж не боится ли он народа, а наместник ответил, что бунтовщиков он не боится, а боится, что его по дороге убьют люди аравана, да и свалят все на бунтовщиков. Вот и остались ночевать…

Паланкин меж тем прибыл к каменному трехэтажному зданию городской судебной управы.

– Разбойники Харайна, однако, смелы, – заметил Нан, покидая паланкин, – сколько их?

– Все отчеты представляются в столицу. Испорченность нынешних нравов…

Нан грубо оборвал судейского секретаря.

– Мне не обязательно отправляться в Харайн, чтобы прочесть посланные в столицу отчеты или услышать про испорченность нравов.

Сколько по всей провинции крупных разбойничьих шаек?

Бахадн потупился. Количество разбойников в докладах занижалось по той же причине, по которой не трогали бродячих проповедников. Трудно изловить каждого, кто ругает чиновников, но легко устроить разнос ретивому служаке, искореняющему неопасную крамолу с опасным усердием.

– Не менее полутора тысяч человек, – наконец сказал Бахадн.

 – Около города Харайна – почти никого, ближе к западным предгорьям – десяток крупных шаек. На горе Лазоревой есть стан Ханалая – не менее тысячи человек. Правительственные войска ничего не могут с ним сделать. Ханалай побеждает даже горцев. Сам Ханалай – клейменый убийца, величает себя защитником справедливости…

– А как вы считаете, почему так много разбойников? – перебил инспектор. – Про испорченность нравов можно опустить.

– Араван Нарай – скверный правитель.

– Вот как, – поднял брови Нан, – а в столице ходят легенды о неподкупности Нарая…

– Из неподкупности каши не сваришь и людей не накормишь, – с неожиданной горечью сказал Бахадн. – Араван три года назад чуть столицу не разорил своей неподкупностью, а Харайн ему на один укус…

Паланкин наконец остановился перед судебной управой. Двойная крыша трехэтажной управы сверкала на солнце, с карнизов свешивался каменный виноград, и наверху широкой лестницы четырехростый мраморный Иршахчан раздирал пасть трехрогому змею Уннушику.

Сорванные одежды государя струились по ветру, обнаженные плечи застыли в чудовищном напряжении. Пятьсот лет назад грубый реалист Иннин ваял небесного государя с кулачного бойца: и лишь голова мангусты на плечах бога напоминала своими застывшими и безмятежными чертами о реализме истинном.

Голову, впрочем, ваял не Иннин.