Дом на Баумановской

Я повинюсь! Вот сейчас соберусь с духом и пойду у него и его матери прощения просить…

– Никогда бы не подумала, что услышу от тебя такие слова, – ужаснулась Майка. – Ты что? В банду вступил?

– Нет! Меня туда насильно втянули, шантажом. Отца и мать зарезать грозились.

– Почему они выбрали тебя? – риторически заметила Майка, невольно представляя незримую банду в виде кучки пиратов, в которой один одноногий, другой однорукий, третий одноглазый – и все в черных треуголках, грязных тельняшках и ухмыляются, оскалив беззубые пасти, как в книжке Чуковского про Бармалея.

 – Кажется, я начинаю понимать. Тебе всё отказывали из-за неуда по математике в комсомольском значке. Тебе сколько? Шестнадцать когда будет, в декабре? Два года в пионерах ходишь, вот и покатился по наклонной.

– Майка! – он чуть ли не плача простер к ней руки. – Ну правда, я не хотел, меня заставляют.

– Кто?

– Не могу сказать. У них такие страшные люди есть – подойдет такой, стукнет под ребра, ты ничего и не заметишь, а домой придешь – мертвым повалишься.

– Дудки! Такого не бывает… – начала было Майка, но осеклась, вспомнив, как ей отец рассказывал про смертельный удар в средостение, от которого может остановиться сердце.

– Бывает! – его лицо исказилось, он зажмурился. – С одним недовольным вот так и разделались прямо на моих глазах.

Майка нахмурилась, чуть придвинулась к подъездной двери, открыла, посмотрела наружу, потом глянула вверх на лестничные пролеты.

– Ну ты и олух, – прошипела она, – орешь на весь подъезд о таких вещах.

Если тебя шантажируют, пойдем к дядь Леше, он в губсуде старший следователь, все ему расскажешь. Они вмиг повяжут всю твою банду.

Коля уже тогда начал махать головой из стороны в сторону, когда Майка произнесла имя следователя.

– Нет, нет, нельзя.

– Ты как маленький Пип, которого каторжный посадил на надгробный камень.

– Давай удерем? Лизка удирает, я тоже хочу! Ты и я. Если надо – я и жениться готов! И Мишку заберем.

Ну давай уедем… в Венгрию? Там Карпаты! Вот с Цингерами и уедем в горы. Их все равно выселят. К его матери уже дважды приходили, я сам видел… По правде сказать, меня потому и замели, что я слишком много видел и слышал.

– Замели, – повторила Майка, усмехнувшись. – Ты и разговаривать стал, как уголовник. А ты ведь, Коля, музыкант, воздушная натура, божий одуванчик.

– Божий одуванчик – так про стариков говорят.

– А я про тебя, потому что ты – одуванчик.